Родные нам кажутся вечными. Меньше всего я могла думать, что об Отце, Гоше, как называли его в нашей семеечке, мне придется говорить в леденящем сердце прошедше

Родные нам кажутся вечными. Меньше всего я могла думать, что об Отце, Гоше, как называли его в нашей семеечке, мне придется говорить в леденящем сердце прошедшем времени.

Философ, литературовед, культуролог, но совсем не чопорный, не кабинетный, а живой и свободный. Мысливший не отвлеченно, а ПРИ-влеченно. Не только о Канте и «содержательности художественных форм», но и о картошке, которую выращивал своими руками. Более того — сопрягавший в пространстве одного сочинения и Канта, и эту картошку...

Он не отделял Жизни от Смысла ее. Для него не было профанных мгновений и ситуаций, существующих за пределами Мысли и Слова. Не было неинтересных людей. И те, что себя вписали в культуру, и те, что проходили бесследно для большой истории — просто живя, — становились его собеседниками-соработниками — в Культуре и Духе. В его «Писаниях», как называл он тома своих «жизнемыслей», оживают образы и звучат голоса этих ушедших: дед Никита из деревни Щитово (ее, деревеньки, давно уже нет — снесена, неперспективная, в начале семидесятых), соседка Анюта из Новоселок, милый Васька Воробей, за жизнь не обидевший и мухи и убитый дружками-завистниками, позарившимися на его добро. Десятки, сотни лиц человеческих...

Отец любил интеллектуальные путешествия — по национальным Вселенным. И не смущался, когда его, описывав­шего страны, которых не видел, упрекали в субъективности и неточности. Эта субъективность была частью экзистенциального задания — миры Европы, Азии, Кавказа, Америку и народы России постигал он, Георгий Дмитриевич Гачев, во всей уникальности индивидуального опыта и понимания, сви­детельствуя самим своим текстом, как многолико, как по-разному отражается в нас бытие.

Он всегда говорил, что в отличие от разделяющего, революционного разума («Кипит наш разум возмущенный и в смертный бой идти готов») им движет Разум восхищенный. Разум, исполненный радости и доверия миру, готовности по­служить ему и потрудиться в нем, «ПРИБавок в Логосе в Творение Бога внося — продолжая его... Становясь...», как написал раб Божий Георгий за два дня до трагической гибели.

«И если б только можно было его воскресить, то я бы отдал все на свете!» — восклицает в «Братьях Карамазовых» Коля Красоткин. Восклицаю и я, понимая всю силу и правду этого детского, подлинно евангельского порыва. Как и правду совестного слова Федорова, которое переживается ныне во всей его нудящей к делу конкретности: «Для нашего притупившегося чувства непонятно, какая аномалия, какая безнравственность заключается в выражении “сыны умерших отцов”, т.е. сыны, живущие по смерти отцов, как будто ничего особенного, ничего ужасного не произошло! Нравственное противоречие “живущих сынов” и “отцов умерших” может разрешиться только долгом всеобщего воскрешения».

ВВЕДЕНИЕ

Уже почти сто лет ни один очерк о жизни и творчестве Федорова не обходится без упоминания знаменитого письма Достоевского к другу и ученику философа Н.П.Петерсону от 24 марта 1878 г. с не менее знаменитым: «...в сущности совершенно согласен с этими мыслями. Их я прочел как бы за свои» 1. Уже более ста лет историки литературы стремятся понять, в чем причина горячей, взволнованной реакции Достоевского на идеи скромного библиотекаря Румянцевского музея, каковы основные точки их идейного и духовного родства, как отозвалось в художественном мире писателя знакомство с учением всеобщего дела. Уже более ста лет биографы пытаются восстановить историю этого опосредованного, но столь значимого знакомства и задаются вопросом, какой именно текст читал Достоевский в конце 1877 г. и где находится теперь этот текст.

Для позднего Достоевского знакомство с идеями Федорова стало важной духовной и творческой вехой. Оно широко отразилось в романе «Братья Карамазовы» — и в черновиках, и в окончательном тексте. Для Федорова же письмо Достоевского явилось толчком к систематическому изложению своих идей, к созданию главного труда — «Вопрос о братстве, или родстве, о причинах небратского, неродствен­ного, т.е. немирного, состояния мира и о средствах к восстановлению родства». Можно сказать, что Федоров как мыслитель вошел в культуру с невольной подачи Достоевского, стимулировавшего его своими вопросами к созданию письменного свода учения о воскрешении.

Вопрос о Федорове и Достоевском непосредственно связан с другим обобщающим и обширным вопросом — о взаимодействии русской религиозной философии и художественной литературы, об их скрещениях и взаимовлияниях. Русская литература XIX века была колыбелью отечественной философской мысли: в ее поэтическом и романном пространстве, средствами образно-художественными, а не дискурсивно-логическими, ставились и решались фундаментальные проблемы философской онтологии и антропологии, гносеологии и этики — человек и природа, дух и материя, истина и благо, сущность зла и сущность добра, время и вечность, род и личность, вера и неверие, преображающая любовь и спасающая красота... В лоне литературы рождалась смыслообразующая интенция русской религиозной философии — интенция преображения мира и человека, готовилась духовная почва для главной ее идеи — идеи Богочеловечества. Однако с последней трети XIX века стал набирать силу обратный процесс — влияния религиозной мысли на литературу, во всей полноте развернувшийся уже в следующем XX веке. Знакомство позднего Достоевского с идеями Федорова, их отражение в романе «Братья Карамазовы» — первая веха этого оплодотворяющего влияния.

Достоевский и Федоров принадлежали к тому течению русской мысли — и были наиболее яркими его представителями — которое, зародившись в лоне славянофильства, продолжившись затем в творчестве В.С.Соловьева и религиозно-философском возрождении первой трети XX века (Н.А.Бердяев, С.Н.Булгаков, П.А.Флоренский, А.К.Гор­ский, Н.А.Сетницкий, Г.П.Федотов и др.), было одушевлено пафосом оправдания истории и оправдания человека. В лоне этого течения утверждалась идея христианского синергизма, соучастия объединенного человечества в Божественном домостроительстве, крепла мысль об истории как богочеловеческой «работе спасения». Христианство понималось активно, ставилась задача преодоления разрыва между храмовой и внехрамовой жизнью. Русские мыслители призывали к оцерковлению всех сфер личного и общественного бытия человека, что предполагало и устранение внутренней дисгармонии личности (идея цельного человека И.В.Киреевского и К.С.Акса­кова), и созидание христианского социума («мировая гармония» Достоевского, «общество по типу Троицы» Федорова). Вершинное их чаяние — обожение мира: преодоление смертного порядка природы, воскрешение умерших (Федоров), достижение полноты «всеединства» (Соловьев), новый благой, «божеский тип хозяйствования», восстановляющий царственное положение человека в мире тварей во исполнение заповеди «обладания землей», данной Творцом человеку (Булгаков).

Целостный религиозный проект, вырабатывавшийся совокупными, соборными усилиями русской философии при активном содействии литературы, должен быть осмыслен во всех своих составляющих. Сюжет «Федоров — Достоевский» выводит исследователя к пониманию сути этого проекта, его стержневой и главной идеи, по-разному преломлявшейся у конкретных художников и мыслителей. Эта «высшая идея существования», как называл ее Достоевский, есть идея бессмертия, идея преображения несовершенного, смертного, страдающего бытия в Царствие Божие. Будучи менее всего головной, теоретичес­кой, рождаясь из эмоционально-сердечного переживания, из несмиренности с фактом существования в мире зла, она задает новые ориентиры как философии, которая уже не удовлетворяется рассуждением, мыслью ради мысли, не хочет быть отвлеченной системой, а стремится стать активной и проективной «философией дела», так и литературе, идущей от теории «искусства для искусства» к концепции искусства как учительства и пророчества, а в своем высшем, идеальном задании — как творчества жизни. Образ этой новой философии дела, образ нового, жизнетворческого искусства, исповедующего «реа­лизм в высшем смысле», ищущего подлинного, а не мнимого преображения реальности, и являют в своем творчестве Федоров и Достоевский.

Книга, предлагаемая вниманию читателя, выросла из работы над научным «Собранием сочинений» Н.Ф.Федорова, готовившимся и выходившим в свет в 1990–2000 гг. Именно тогда в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки мне удалось найти два черновых варианта статьи Петерсона «Чем должна быть народная школа?» — той самой статьи, в которой ученик Федорова излагал Достоевскому идеи своего учителя и старшего друга. Обнаружилась и переписка Федорова с Петерсоном за 1876–1881 гг., проливающая свет на многие ранее неизвестные факты, связанные с сюжетом «Федоров — Достоевский». Был найден и ряд других документов, которые позволили уточнить существующие в науке представления как об истории опосредованного знакомства Достоевского с идеями Федорова, так и об отношении к писателю самого философа. Так появилась возможность выстроить целостную картину духовно-творческого взаимодействия двух современников — взаимодействия, которое, хотя и не перешло в личный контакт, тем не менее оказалось исключительно богатым по своим интеллектуальным плодам.

Попытка реализовать эту возможность и предпринята в данной книге. Здесь восстановлены основные вехи знакомства Достоевского с учением «всеобщего дела», связанные с тремя обращениями к писателю ученика Федорова Петерсона (чтобы заинтриговать читателя, сразу скажу: представление о том, что Достоевский так и не узнал имени мыслителя, с идеями которого встретился в конце жизни, действительности не соответствует). Отдельная глава посвящена интерпретации романа «Братья Карамазовы» в свете федоровских идей — такие интерпретации предпринимались в науке не раз и их аналитический обзор представлен в начале книги, но ни одному из исследователей не было известно, какое именно изложение учения Федорова читал Достоевский: соответственно и при анализе проблемы влияния учитывался весь корпус идей философа, что в известном смысле было — хотя и вынужденной — методологической ошибкой. Теперь же, имея на руках черновик текста, посланного Достоевскому Петерсоном, можно вести разбор федоровских мотивов в последнем романе «великого пятикнижия» с учетом этого текста.

В книге подробно рассматривается вопрос о восприятии Достоевского самим Федоровым. И речь идет не только о прямых отзывах, которых, в сущности, было немного. Главная моя задача — отыскать следы Достоевского в ранних пластах текста «Вопроса о братстве, или родстве...» — тех, которые писались в 1878–1881 гг. как развернутый и полный ему ответ. А еще книга рассказывает о том, как в 1897 г. Федоров предпринял попытку выступить «под маской Достоевского», приписав ему свое учение о «долге воскрешения». И о том, как, опираясь на Достоевского, осенью 1903 г. писал он изложение своих идей для журнала «Новый путь». И о том, как был утрачен и вновь обретен автограф письма Достоевского Петерсону от 24 марта 1878 г., в конце концов нашедший свое постоянное пристанище в рукописном отделе библиотеки Румянцевского музея.

Одним из важных направлений исследования стал анализ взглядов Федорова и Достоевского на искусство, их представлений о задачах литературы и журналистики. Мы можем говорить о сущностном родстве «реализма в высшем смысле» Достоевского и «всемирного реализма» Федорова. Это родство тем важнее, что взгляды Федорова и Достоевского, будучи творчески синтезированы со взглядами их третьего современника В.С.Соловьева, спустя несколько десятилетий лягут в основу концепции искусства как жизнетворчества, выдвинутой в русской религиозно-философской эстетике и параллельно развивавшейся в лоне русского авангарда (А.Белый, В.Иванов, В.Чекры­гин, П.Филонов).

Кстати, фигуре Соловьева, познакомившегося с учением всеобщего дела сначала через Достоевского, а в 1881–1882 гг. и непосредственно, в книге уделено самое пристальное внимание. И это совсем не случайно. Позиции трех выдающихся современников по главным религиозным вопросам, их взгляды на мир, человека, историю во многом очень близки, что в немалой степени объясняется их принадлежностью к единой религиозно-философской традиции, утверждающей идеал творческого, миропреображающего христианства.

И вот что еще очень важно. Достоевский, Федоров, Соловьев — в полном смысле слова три кита, на которых покоится универсум русской религиозно-философской мысли конца XIX — первой трети XX века. И даже когда имена писателя и двух мыслителей открыто не называются, в полотна рождающихся в эту эпоху философских шедевров вплетаются их мыслеобразы; их идеи и понимания пронизывают умное пространство сочинений Н.А.Бердяева и С.Н.Булгакова, П.А.Флоренского и В.Ф.Эрна, Н.О.Лосского и В.В.Зеньковского, Л.П.Кар­­савина и С.Л.Франка, Г.П.Федотова и Ф.А.Степуна, Б.П.Вы­шеславцева и И.А. и В.Н.Ильиных... Без преувеличения можно сказать: религиозно-философский мир Соловьева и Федорова, художественно-философский мир Достоевского вошли в творческий микрокосм каждого из этих мыслителей, определяя линии его развития и духовного роста. Оказалось, что так и не встретившиеся при жизни Федоров и Достоевский встретились в пространстве русской культуры, и, пожалуй, эта встреча оказалась более важной, чем так и не состоявшаяся встреча лицом к лицу...

Последняя глава книги как раз и затрагивает вопрос о судьбе идей Достоевского, Федорова и Соловьева в русской мысли XX века. Именно только затрагивает, ибо для исчерпывающей его проработки нужно написать не одну монографию. Здесь речь идет об их влиянии на ведущих представителей религиозно-философского подъема начала XX века, а также о восприятии трех ключевых фигур русской культуры XIX столетия деятелями русской философской эмиграции первой волны.

  1. Как разбираться в людях, или Психологический рисунок личности

    Документ
    Все мы хотим уметь разбираться в людях. Но, чтобы уяснить себе, что это значит, постараемся понять, как разбираться, предположим, в автомобилях. Автомобилист знает, что грузовик менее поворотлив, чем легковушка, но может взять больше
  2. «Нашего дома» (1)

    Документ
    М.Розовский. Алик был, как и Илюша, гигант. Это была колоссальная личность, человек, которому я очень многим обязан. Я вырос без отца, и Алик порой мне отца заменял.
  3. Яросла хилым ребёнком. Про меня в полной мере можно сказать, что я жертва медицины. Неумеренные приёмы антибиотиков, назначениями которых в шестидесятых годах

    Документ
    Я росла хилым ребёнком. Про меня в полной мере можно сказать, что я - жертва медицины. Неумеренные приёмы антибиотиков, назначениями которых в шестидесятых годах увлекались педиатры, передозировки синтетических анальгетиков привели
  4. I. пока не вымерли, как динозавры

    Документ
    "Осиротеть самому и осиротить других". Любому из нас, самому беспечному, самому деятельному не избежать момента, когда из ба­нальности эта фраза превращается в грозную, неизбежную истину.
  5. А. П. Егидес Как научиться разбираться в людях

    Реферат
    Аркадий Петрович Егидес - кандидат психологических наук, доцент кафедры связи с общественностью Государственного университета управления, специалист в вопросах семьи и сексологии, ведущий психотренинговых групп.
  6. Происшествия из жизни нашего современника Николаса Фандорина, как и в предыдущих романах («Алтын-Толобас», «Внеклассное чтение», «Ф. М.»), переплетаются с истори

    Документ
    Происшествия из жизни нашего современника Николаса Фандорина, как и в предыдущих романах («Алтын-Толобас», «Внеклассное чтение», «Ф.М.»), переплетаются с историческим авантюрным повествованием.
  7. После того, как великий русский классик декларировал однообразие всех счастливых семей и оригинальность каждой несчастливой ячейки общества, эта идея прочно уко

    Документ
    После того, как великий русский классик декларировал однообразие всех счастливых семей и оригинальность каждой несчастливой ячейки общества, эта идея прочно укоренилась в бытовом сознании и используется в качестве одного из постулатов
  8. Любят все. 100 практических советов как добиться любви и симпатии

    Реферат
    Эта книга - не набор рецептов и секретов обольщения. На Западе, на Востоке и в России подобных книг издано предостаточно. Так что просто нет смысла перечислять "технические" приемы: "Посмотрите на Него через плечо,
  9. Кабанова Елена "Меня любят все. 100 практических советов как добиться любви и симпатии"

    Документ
    Любовь, любовь - ты правишь миром! Мир болен любовью: все лучшие стихи, песни, фильмы - о любви. Тот, кто любим, счастлив, доволен - тот и становится центром вселенной.

Другие похожие документы..