Сказка про Лису и Зайца

76 Мемуары

Мэтра с позором выгоняют на улицу... Сколько мудрой горечи
в этом апокрифе, несомненно к Бруссону перешедшем от соб-
ственного мэтра...

...Но ничто не мешает виконту и виконтессе заниматься реаби-
литацией предка (de leur illustre ancetre*).
Поэта, виконтессу и виконта я оставлю скрытыми за полумас-
кой инициалов.

Знаменитый предок в этом не нуждается.
Раскинутые по отелю его увражи говорят за себя.
Славный предок, конечно, — маркиз де Сад.
Правда, очень может статься, что он только духовный предок
виконта, а сам виконт в действительной жизни носит другой
титул.

Но здесь я хочу заняться не столько описанием несостоявшейся
“творческой” встречи с праплемянником, сколько вопросом
моего долголетнего “творческого содружества” с самим прадя-
дюшкой, кстати сказать, так остроумно оправдываемым г-ном
Горманом в его биографии6, называющей маркиза ученым пред-
шественником доктора Фрейда и объясняющей его романы как
единственную доступную для XVIII века форму изложения
историй психических болезней и патологических портретов оп-
ределенного уклона!

Однако история этого содружества требует нескольких всту-
пительных объяснительных строк.
Некоторые любители завещают свои скелеты ученым учреж-
дениям.

“С научной целью”.

Другие — большая часть — с целью меркантильной: скелет “за-
гоняется” за соответствующую мзду при жизни, деньги про-
живаются, а чаще, ввиду скудости оплаты, пропиваются; пос-
ле смерти за продавца отдуваются его собственные кости, вмес-
то уютного пребывания в земле обреченные стоять в стеклян-
ном шкафу с тоненькими проволочками и пружинками, скреп-
ляющими отдельные костяшки и косточки в отменно препари-
рованный скелет.

Но в основе того и другого импульса, конечно, третий.
Экс-ги-би-ци-о-низм!

Пусть в очень неожиданной и своеобразной форме — эксги-
биционизм.

— их прославленного предка (франц.)

77 “СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА”

И в такой уж степени, что дальше ехать некуда.
Эксгибиционизм до мозга... костей.
Буквально.

Впрочем, есть, конечно, еще большая его степень.
Выставлять “напоказ” не обнаженную свою “костную струк-
туру”, а закоулки своей психической конструкции.
Эксгибиционизм не костный, а... психологический!
За это и просил бы считать все помещаемое ниже.
Недаром же мой любимый анекдот не совпадает ни с одним из
помещаемых в таких сборниках, как “Favorite jokes of famous
people”*, хотя, конечно, именно этот анекдот наиболее полно
выразил бы особенно тех, кто блистает в созвездии кинозвезд.
Кстати же, кинозвезды мужеского пола рассказик этот и ка-
сается.

“Звезда” однажды угощал ужином очаровательную подругу.
Проговорив весь ужин только о себе, к десерту он опомнился
и снисходительно и благосклонно, внимательно и участливо
сказал, наклоняясь к своей маленькой подруге:

“Я все говорил о себе.
Поговорим теперь о вас:

Что бы обо мне думаете?”

*

Мой монолог не нарушается ничьим присутствием.
Воспользуемся же этим.
Злоупотребим!

И двинемся бесстыдно дальше.

Будем сами себе и рупором, и граммофоном, и пластинкой.
Кстати же, что касается до граммофона, то на моих собствен-
ных глазах он — граммофон — проходит три отчетливые фазы
совершенно различного общественного к нему отношения.
Ранний — с гигантским рифленым раструбом, голубым, розо-
вым или зеленым, — он торжествующе проходит технической
и дорогостоящей новинкой через годы детства.
Затем он клеймится пошлостью и мещанством, и пластинки с
“Тарарабумбией” или “Пупсиком хрипло ревут в граммофон-
ные раструбы в одних лишь дешевых дачных местах, в Озерках
______
* — “Любимые шутки знаменитых людей” (англ.).

78 Мемуары

или Парголове, гордо именовавших себя Финляндией, ибо по-
езд на них отходил с того же Финляндского вокзала, что и на
Гельсингфорс, Выборг, Келомякки или Куоккалу.
Наконец, наступает “третий век”, и победоносно вплывает в
обиход уже патефон — этот меньшой брат граммофона, отки-
нувший его цветистый раструб, словно мамонт, освободивший-
ся от излишка бивней и ставший домашним слоном.
Старшее поколение моих современников иногда еще путается
в этих рубриках классификации “хорошего тона”.
И мой сосед по комнате на Чистых прудах — почтенный инже-
нер путей сообщения, профессор и позже лауреат — возмуща-
ется не шумом “фоксов”, привезенных вместе с флексатоном
(dernier сri* моды 1926 года) и патефоном из Берлина, но фактом
моего пристрастия к “мещанской забаве — граммофону”...
Так когда-то гремела, устрашая, интригуя, волнуя, пугая и при-
влекая — вслед “изм”ам в искусстве (импрессионизм, экспрес-
сионизм, футуризм, дадаизм etc., etc.), — спущенная с цепи тор-
можений новая свора совсем иных “изм”ов, натравленная на
озадаченную публику одним венским профессором и рьяными
его коллегами и учениками.

Инфантилизм, нарциссизм, садизм, мазохизм, эксгибиционизм
и т.д. и т.д. — эти странные слова, сперва передававшиеся ше-
потом друг другу на ухо, потом полонили собой страницы спе-
циальных изданий специальных издательств, затем — более об-
ширную арену медицинской и психологической литературы с
тем, чтобы еще позже вломиться в беллетристику и театр: на
смену арлекинам и коломбинам эры “возрожденной театраль-
ности” забегали по сцене в “Mord'e”** Газенклевера или в “Re-
union in Vienna*** уже не болонские доктора, но доктора-пси-
хоаналитики, а в “Strange interlude” **** О'Нейл тяжеловесно
и обстоятельно повторил на американской сцене то, что ког-
да-то очень давно — забавно, безобидно, а главное — легко —
делалось в евреиновском театрике “Кривое зеркало” (на Ека-
терининском канале) в пьеске “Что говорят — что думают”.
Как ни странно, в кинематографе расцвет этой моды пережи-
вается с очень большим опозданием, если не считать “Geheim-
________
* — последний крик (франц.).
** “Убийстве” (нем.).
*** “Встрече в Вене” (англ.).
**** “Странной интерлюдии (англ.).

79 “СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА”

nis einer Seele”* с Вернером Краусом (Берлин, 1926). Настоя-
щая кино-vogue** этой проблематики на экране совпадает со
второй мировой войной, принося нам “Spellbound”, “Seventh
veil”*** в середине сороковых годов, a “Lady in the dark”****
несколько раньше.

Потом после общего сверхпризнания, сменившего “верх пре-
зрения” к психоанализу, “мода” внезапно обрывается.
Очень немногое отложилось в методику лечения, еще мень-
шее — в общий вклад в науку о внутренней психической жизни
человека, а из области приложения к вопросам, касающимся
искусства, эта тема выпадает почти вовсе.
В 1932 году закрылось Венское психоаналитическое издатель-
ство, и в массовой распродаже разбрелись запасы соответству-
ющей литературы.

Слова на “изм” стали выходить из употребления, и вскоре упо-
минания самих “комплексов”, прикрываемых этими термина-
ми, из обстановки “файв-о-клоков” и салонов перекочевали
на свалку “дурного тона”, куда-то рядом с рифлеными розо-
выми раструбами былых граммофонов, с корсетами девятисо-
тых годов, двух- и трехместными велосипедами-“тандемами”,
развлечением, именовавшимся “diabolo”7, от которого все схо-
дили с ума до войны 1914 года, или “скэтинг-рингами”, на ко-
торых выбивали себе об асфальт коленные чашечки вскоре
после революции пятого года и русско-японской войны.
Я не знаю, можно ли ожидать (и следует ли ожидать) широко-
го “возрождения” в обновленном и очищенном виде принци-
пов и элементов учения фрейдовской школы.
Она мне всегда рисовалась несколько “транзитарной” — “про-
межуточной станцией” к достижению гораздо более широких
и глубоких основ, для которых сексуально окрашенный сек-
тор не более как частная область.
Область, пусть и наиболее общедоступная, щекочущая любо-
пытство, она же одновременно и очень ограниченная. И это не
только в отношении “правого” крыла, куда поступательно вы-
страиваются социально-прогрессивные циклы развития чело-
вечества, но и “влево”8 — то есть в область биологических ста-
_________
* - “Тайны одной души (нем.).
** - мода (франц.).
*** - “Завороженного”, “Седьмое покрывало” (англ.).
**** — “Леди в темноте” (англ.).

80 Мемуары

дий, предшествующих маленькому счастливому “парадизу”
индивидуально-эротического блаженства, в пределах, отведен-
ных “человеческой особи”.

Что же касается самого психоаналитического “жаргона” двад-
цатых годов и самых общих представлений, которые они обоз-
начают, то они сейчас настолько уже приобретают за дав-
ностью лет ту степень “обаяния”, чем овеяно все отошедшее в
прошлое, что я не боюсь их пользовать здесь, подобно тому
как старые вояки не стесняются говорить о редутах и флешах,
старые моряки — о борт-брамселях и старые дамы — о тур-
нюрах, аккрошкерах* , стеклярусе или китовом усе, среди ко-
торых они росли.

*

О “Потемкине”, не кичась, можно сказать, что видали его мно-
гие миллионы зрителей.

Самых разнообразных национальностей, рас, частей Земного
шара.

У многих, вероятно, перехватывало горло в сцене траура над
трупом Вакулинчука. Но, вероятно, никто из этих миллионов
не усмотрел и не запомнил крошечного монтажного куска в
несколько клеток в этой самой сцене.
Собственно, не в ней, а в той сцене, когда траур сменяется гне-
вом и народная ярость прорывается гневным митингом про-
теста вокруг палатки.

“Взрыв” в искусстве, особенно “патетический” взрыв чувств,
строится совершенно по такой же формуле, как взрыв в об-
ласти взрывчатых веществ. Когда-то я изучал это в школе пра-
порщиков инженерных войск по классу “минное дело”.
Как там, так и здесь сперва усиленно нагнетается напряжение.
(Конечно, различны сами средства, и никак не общая схема!)
Затем — разрываются сдерживающие рамки. И толчок разме-
тает мириады осколков.

Интересно, что эффект не получается, если не “проложить”
между нагнетением и самой картиной разлетающегося в сто-
роны непременного “акцентного” куска, точно “прорисовы-
вающего” разрыв. В реальном взрыве такую роль играет кап-
_______
* Accroche-coeur — завиток на виске (франц.).

81 “СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА”

сюль — детонатор, одинаково необходимый как в тыльной час-
ти винтовочного патрона, так и в пачке пироксилиновых ша-
шек, подвешенных к ферме железнодорожного моста.
Такие куски есть в “Потемкине” везде.
В начале “лестницы” — это крупно врезанный титр со словом —
ВДРУГ! — потом сразу же подхваченный “толчково” смонти-
рованным из трех коротких (“клеточных”) кусков мотанием
одной головы в три размера.

(Кстати сказать, это — крупный план Оли Ивановой, первой
жены Гриши Александрова!)

Здесь это, кроме того, дает еще ощущение как бы внезапно
“разрывающего” тишину залпа винтовок.
(Фильм — немой, и среди немых средств воздействия — это то,
что заменяет собой грохнувший бы “за кадром” первый залп!)
Взрыв пафоса финала “лестницы” дан через вылет снаряда из
жерла — первый разрыв, играющий для восприятия роль “де-
тонатора”, прежде чем разнестись решетке и столбам ворот
покинутой дачи на Малом Фонтане, воплощающим второй и
окончательный “самый взрыв”. (Между обоими встают львы.
Эти соображения сами по себе неплохо иллюстрируют тему о
метафорической роли композиционной конструкции. И в та-
ком виде им абсолютно место в статье “О строении вещей”,
касающейся композиции “Потемкина”.)
Такой же акцент есть и в “перескоке” траура на берегу в ярость
матросов, сбегающихся на митинг на палубе броненосца.
Крошечный кусок, вероятно, воспринимается даже не как
“предмет”, а только как чисто динамический акцент — одно-
значный росчерк по кадру, без того чтобы особенно успеть раз-
глядеть, что фактически там происходит.
А происходит там следующее:

именно в этом куске молодой парень в пароксизме ярости раз-
дирает на себе рубашку.

Кусок этот как кульминационный акцент помещен в нужной
точке между ярящимся студентом и взлетающими, уже взле-
тевшими и сотрясающимися в воздухе кулаками. (В записи кад-
ров по фильму “Потемкин” этот кусок значится в третьей час-
ти под номером 761.)

Гнев народа на набережной “взрывается” в гнев митинга мат-
росов на палубе, и сейчас взовьется красный флаг над “По-
темкиным”.
Однако меня сейчас здесь занимает не вьющийся флаг, а кусок

82 Мемуары

раздираемой рубахи.

И не как акцент, традиционный настолько, что его применили
даже для завесы храма в кульминационный момент очень древ-
ней трагедии, разыгравшейся среди трех крестов на Голгофе9.
А как элемент из личной биографии.
Дело в том, что садизм у меня, как я уже упоминал где-то рань-
ше, “книжный”.

Я о “садизме” узнал не из обстановки детских игр, как это,
например, очаровательно случается в биографии Неточки Не-
звановой Достоевского, вслед подобным же “первым впечат-
лениям” Давида Копперфилда, Николаса Никльби и прочих
страдающих детей сладчайшего Диккенса.
Первые впечатления от садизма были “книжными” в том смыс-
ле, что первыми наводящими ситуациями были не живые и не-
посредственные, а “отраженные” и “преломленные”.
Говорят, что, неразлучный брат невроза, связанного со светлой
памятью маркиза де Сада, мазохизм Жан-Жака Руссо связан
с поркой, которой его подвергала некая мадемуазель в том уже
возрасте, когда на первое место выдвигается, как выражаются
немцы, “das lustbetonte Gefuhl”*, а не просто чувство боли.
Достаточно экс-ги-би-ци-о-нистски Жан-Жак описывает его
в своих “Confessions”**, хотя он еще и не располагает всем ро-
скошным набором обозначений, которыми располагаем мы.
Так или иначе, не из аналогичной ситуации идет у меня “das
lustbetonte Gefuhl”, сопутствующее жестокости.
Хотя, сколько помню, в детстве меня тоже драли.
Правда, только дважды.

Первый случай почти не помню. А главное, помню все, что угод-
но, кроме главного — ощущения боли и... самой провинности,
за которую драли.

Я был очень маленьким, но все детали “окружения” остались в
памяти очень ярко.

На первом месте “крупным планом” зеленые суконные обшлага
и петлицы Озолса — папенькиного курьера, державшего меня
за ноги. (Я лежал вдоль скамейки “пюпитра”, недавно мне по-
даренного.)

Озолса я привык видеть чаще за вовсе другим занятием.
Папенька восседал в кресле с громадным реестром в руках, а
______________
* — ощущение сладострастия (нем.).
** “Признаниях” (“Исповеди”) (франц.).

83 “СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА”

Озолс лазил над верхушкой платяного шкафа, где было соору-
жено странное подобие крольчатника с бесчисленными квад-
ратными гнездами.

Новейшее сооружение этого типа, выгодно (нет, не выгодно!)
отличающееся от него своим размером, но дающее полное
представление об общем его характере, это — гостиница “Мос-
ква”, обезобразившая поэтический Охотный ряд Грибковых и
прочих маринадников, которых в пору нэпа я еще застал в
Москве наискосок от Иверских ворот и Иверской же чудо-
творной (здесь особенно бойко торговали с рук всем, чем угод-
но, от спичек и подвязок до детских кукол и кокаина).
Каждая ячейка сооружения — а ячеек было не то двадцать че-
тыре, не то тридцать шесть, не то сорок восемь — вмещала от-
дельно помещенную пару лакированных черных ботинок.
Папенька носил только черные тупоносые лаковые ботинки.
Иных — не признавал.

И имел громадный набор их “на все случаи жизни”.
К ботинкам имелся реестр, где отмечались особые приметы:

“новые”, “старые”, “с царапиной”.
От времени до времени ботинкам делался смотр и проверка.
Тогда Озолс скользил вниз и вверх, широко раскрыв дверцы
этого ботиночного гаража.
Сейчас эти же руки держат меня.

Где-то на пороге между коридором и столовой (экзекуция про-
исходит в столовой) шепчутся кухарка Саломея и горничная
Минна, допущенные сюда, вероятно, для моего морального
унижения.

Имена Саломея и Минна настолько плотно связались у меня в
памяти с услужающим персоналом, что на долгие годы “Мин-
на фон Барнхельм” Лессинга была для меня неотрывна от шпи-
ната с яйцами и куриными “штучками” (так дома называли блю-
до, состоящее из куриных желудочков и сердечек).
С “Саломеей” было еще хуже: стоило немалых трудов изоли-
ровать творение Уайльда и рисунки Бердслея (я где-то недавно
вычитал о ненависти Обрея к Оскару, выразившейся будто бы
в том, что иллюстрации к “Саломее” были им сделаны... паро-
дийно!) от образа нашей поджарой кухонной чародейки.
Второй раз меня секли немножко позже, но тоже в дошколь-
ном возрасте и с гораздо меньшей помпой.
Помню здесь “половинное заголение” — были спущены толь-
ко верхние штанишки.

  1. «Сказка про хитрую лисицу»

    Сказка
    Однажды собрались звери на поляне и начали обсуждать очень важные вопросы. Председателем собрания был медведь Потап Иванович. Первыми выступили зайчики.
  2. Сказка про славного царя Гороха

    Сказка
    Приключения Незнайки Незнайка-путешественник Рикки-Тикки-Тави Три Толстяка Чипполино Чуковский: Айболит Бармалей Мойдодыр Муха-цокотуха Тараканище Сказки Диск 3 Дочь болотного царя Сказка про веселых и ловких зайчат Зербино – дровосек Как Маша
  3. Сказка про горшочек

    Сказка
    Дорогие родители! Ваши детки растут не по дням, а по часам. С каждым днем они все больше радуют и удивляют Вас. Только-только Ваше ненаглядное солнышко лежало в кроватке, и вот уже пухлоногий малыш уверенно исследует квартиру.
  4. Сказки про людей

    Книга
    Жили были король с королевой, оба молодые и счастливые в браке. У них родилась дочь принцесса, очаровательный ребенок, и, что показательно, её мать не умерла родами.
  5. Сказка про медведя шатуна и его друзей

    Сказка
    КАЗАК И ПТИЦЫ Давным-давно в одной из станиц Кубанской области жил казак по имени Сашко. И так как война с турками в то время прекратилась, Сашко аккуратно сложил казацкое обмундирование в шкаф, ружье и шашку поставил в угол и занялся земледелием.
  6. Сказка про трех поросят

    Сказка
    Хижина, где он жил с матерью, была небольшая, из грубого камня, какого много в тех местах, и стояла как раз на границе между Англией и Шотландией. И хотя они были люди бедные, по вечерам, когда в очаге ярко горел торф и приветливо
  7. Сказка про хитрого зайца

    Сказка
    Собрались в гостях у медведя на праздник урожая белка, заяц и ежик. Медведь приготовил из меда - медовое печенье, белка из лесных ягод – ароматное варенье, заяц из моркови – морковный сок, ежик из грибов – грибной суп.
  8. Сказка про музыкальное дерево

    Сказка
    АКТЕР. Здравствуйте, детишки-ребятишки! Ай, потешить вас сегодня сказочкой? Ну, тогда слушайте в оба уха! Сказка эта – необычная! В этой сказке дива - дивные, в этой сказке чуда – чудные! Звери у нас говорят по-человечьи, да пляски весёлые пляшут.
  9. «Сказка про Колобка»

    Сказка
    научить разбираться в ситуации, которая несет в себе опас­ность, правильно реагировать в таких случаях: обратить внима­ние прохожих и взрослых на себя, уметь звать на помощь, уметь сказать «нет» на предложения незнакомого взрослого.

Другие похожие документы..