Иванченко А. А. (художественное оформление, верстка)

Любжин А. И.

Г. С. Кнабе. Русская античность. РГГУ, Институт высших гуманитарных исследований. М., 2000.

И теб˜, моему государю, в˜домо, что яз селской челов˜къ, учился буквам, а еллинскых борзостей не текох, а риторских астроном не читах, ни с мудрыми философы в бес˜д˜ не бывал; учюся книгам благодатнаго Закона, аще бы мощно моя гр˜шная душа очистити от гр˜х, о сем молю милостиваго Бога, Господа нашего Иисуса Христа и пречистую Богоматерь и вс˜хъ святых, Богу угодивших, избавити мя в˜чнаго мучения.

Из «Послания о злыхъ днехъ и час˜хъ» старца Филофея.

Книга, которой будут посвящены нижеследующие заметки, представляет собой, как явствует из предисловия, программу лекционного курса, читанного автором в РГГУ, и одновременно конспект, то есть более или менее подробный план каждого конкретного раздела этого курса. В рамках рассматриваемой тематики автор выделяет три ключевых периода: XIV–XV века, русский исихазм, петербургско-императорский период (примерно 1650–1850 годы, с предшествующей эпохой, образующей с ним единое целое) и «Серебряный век» (примерно 1893–1911 годы). Работа состоит из двух разделов (первого, «От Сергия Радонежского до Нила Сорского. Античное наследие в исихазме XIV–XV веков», с главами «Проблема воплощения абсолюта в позднеантичной философии», «Воплощение божества в христианском вероучении», «Исихазм на Руси в XIV–XV веках», «Конец исихастского периода. Нил Сорский и Максим Грек», «Между двух эпох», и второго, «Античность в России петербургско-императорского периода (1700–1850)», с главами «Накануне петровских реформ», «От Петра до Ломоносова», «От Державина до Пушкина», «Пушкин и античность», «Эпоха перелома. Исчерпание античного компонента национальной культуры», «Феномен Петербурга»), эпилога и библиографического списка, где по техническим причинам исчезли примечания к главам 4 и 5. Научный аппарат сведен к минимуму; ссылки даются в тексте только в случае прямого цитирования, а приведенный в конце перечень явно неполон. Отсутствие возможности проверить тот или иной факт сделало для пишущего эти строки знакомство с книгой подобным колесу Иксиона; циник-рецензент, не раскрывающий книги без ехидны150 и злохудожных намерений, терпит по грехам, но зачем же заставлять страдать невинного читателя?

Работа, таким образом, задумана как учебное пособие. Безусловно, данный курс, — справедливо отмечается в предисловии, — представляет собой новацию, и, по словам автора, «задача состояла в том, чтобы предоставить, по крайней мере, минимум, с которым можно начинать» (с. 10). Г. С. Кнабе сам отмечает неравномерность разделов, объясняя, что «ни один автор не может быть специалистом по всем вопросам»; к этому можно было бы добавить, что сами эти разделы разработаны в отечественной (и зарубежной) науке не вполне равномерно; учитывая характер книги (она предназначена не только для слушателей, но и для специалистов, которые, возможно, прочли бы в рамках той или иной программы аналогичный курс и захотели бы воспользоваться книгой в качестве подспорья), был бы совершенно не лишним очерк истории вопроса с указанием, какие стороны освещены подробно, где существуют неразрешенные проблемы, какие области ждут своих исследователей, а где, наоборот, большое количество литературы, поспешно повторяющей выводы предшественников без критической проверки, создает препятствие для желающего уяснить себе истинную картину. Этого очерка мы не обнаружили в книге, и потому вынуждены отнести его отсутствие к числу ее очевидных и крупных недостатков.

Название «Русская античность», как подчеркивает автор, указывает, что «речь пойдет не о привычной совокупности более или менее очевидных реминисценций из мифологии, литературы, истории Древней Греции и Древнего Рима в изобразительном искусстве и в поэзии России, тех сторонах античного наследия, что были усвоены национальной культурой в соответствии с внутренними ее потребностями и стали ее органической составной частью» (с. 9)23. Эта реплика оставляет ощущение неясности: разве реминисценции (как очевидные, так и неочевидные, которых пока гораздо больше) делаются исходя не из внутренней потребности культуры, в случае удачи органично входя в ее рамки, — и, с другой стороны, разве заимствования питательных элементов могут осуществляться в безвоздушном пространстве, помимо каких бы то ни было реминисценций? Плодотворно ли такое противопоставление — и не лучше ли было бы вести речь об узко-филологическом аспекте проблемы, выяснении реминисценций и конкретных путей заимствования, и о культурно-историческом ее аспекте, оценке роли и значения этих элементов в рамках русской культуры среди прочих — заимствованных из иных источников и самобытных? Впрочем, автор, по-видимому, имеет в виду другое: завершая введение кратким разделом «Энтелехия культуры и судьба античного наследия», он пишет о третьем (после сознательного заимствования отдельных элементов опыта и воздействия в результате исторических контактов) уровне, представляющем собой «поглощение определенным временем содержания, характера, духа и стиля минувшей культурной эпохи на том основании, что они оказались созвучными другой, позднейшей эпохе и способными удовлетворить ее внутренние потребности и запросы. Таким было, например, освоение средневековой культуры романтиками…» (с. 19).

Эта трихотомия искусственна — особенно учитывая те рассужде152ия об энтелехии, которые относятся в рецензируемой работе к «Троице» Андрея Рублева; классификация не исходит из единого принципа, поскольку различие между первыми двумя пунктами — различие между способами заимствования, так сказать, «сознательным» и «стихийным» (можно было бы независимо от него говорить о различии между прямым и косвенным контактом), а третий, как мы увидим, не имеет отношения к способу заимствования вообще и не может быть противопоставлен по каким-либо параметрам первым двум. Но более того: он еще и внутренне противоречив. Автора мало интересует непосредственная сознательная работа поколений с античным наследием: как он отмечает, «самих по себе произведений древнегреческого искусства… Рублев, скорее всего, никогда не видел» (с. 41). Далее: «подобное усвоение не всегда предполагает материальный контакт и сознательное заимствование» (с. 42). Под «материальным контактом», надо полагать, понимается простое знакомство с тем или иным явлением культуры. Но если так, то очевидно, что речь идет о феномене, ничего общего не имеющем со средневековыми элементами в творчестве романтиков: это освоение было вполне сознательным, оно создало новые разделы исторических и филологических наук и отнюдь не было чистым «угадыванием». Во всей работе, насколько мы можем судить, проблема узко-историческая и филологическая — исследования материальных контактов — рассматривается как второстепенная, и само их наличие (и характер) не представляют для Г. С. Кнабе большого интереса. Как читатель еще будет иметь возможность убедиться, многие экскурсы в конкретно-филологическую сферу сопровождаются у автора знаком вопроса. Иногда этот вопрос сформулирован иным образом: нарисовав в одном абзаце некоторую картину, автор перечеркивает ее в следующем. На с. 52 Г. С. Кнабе высказывает мнение, что «к концу XV в. не такой уж редкостью становится на Руси знание греческого языка; по крайней мере, школы, где он преподавался, существовали в Ростове и Смоленске. Возрастал и поток переводимых с греческого сочинений…», а на следующей — «Не стоит переоценивать удельный вес всех описанных процессов в общей картине русской жизни. Число заволжских старцев и монахов в их монастырях было весьма невелико; на Афон и в Константинополь ездило и того меньше; богословские споры… велись только на соборах, в немногих монастырях и в великокняжеском окружении». Так все же было знание греческого языка редкостью или нет? (К вопросу о школах мы еще вернемся.) На с. 135 (о декабристах) автор пишет: «Греческое наследие, как и ранее, противопоставлялось римскому, но теперь уже не по линии преемственных традиций консервативного православия… а скорее с акцентом на народно-эпическом начале эллинской культуры… В целом Рим представал как начало, России чуждое»24, а на с. 136 — «Переоценивать это воинствующее эллинофильство в составе „русской античности“ предпушкинской и пушкинской поры не стоит: оно представлено ограниченным кругом авторов и произведений…». Иногда противоречие заключается в рамках одного абзаца: на с. 88 автор пишет, что «эллинофильство этого толка (XVII в. — А. Л.) осуществлялось его сторонниками как система взглядов чисто охранительная, направленная против всякой образованности, которая не была бы санкционирована церковными властями», но ниже выясняется, что в библиотеке одного из приверженцев этого крыла Епифания Славинецкого (выходца из того самого Киева, где коренилась латинская ересь и откуда нельзя было ее допускать в благочестивую Москву) в библиотеке были языческие тексты, а в проповедях — ссылки на языческих авторов.

Безусловно, ученый имеет полное право подходить к материалу с точки зрения своих исходных посылок и обязан проявлять при этом осторожность. Но здесь с авторским подходом трудно согласиться: мы бы предпочли именно на эти вопросы получить фактически обоснованные ответы и составить себе сколь возможно точное представление о действительности.

К числу несомненных удач рецензируемой работы относится следующий композиционный прием: античное наследие, о котором идет речь, задано во вступительном очерке. К сожалению, данная мысль не проведена последовательно: например, на сс. 112–113 и далее мы сталкиваемся с рассуждениями об античной риторике, которым естественнее было бы войти в этот последний25. Особое внимание в нем уделено неоплатонизму; это также представляется оправданным, и особенно учитывая принятую автором точку зрения. Речь о неоплатонизме пойдет у него и позднее: так, он отмечает на с. 88, что в иноке Евфимии Чудовском, любимом ученике Епифания Славинецкого, «исследователи видят „в известной степени неоплатоника“». В этом нет ничего удивительного: Евфимий переводил корпус Дионисия Ареопагита, и по оценке проф. А. А. Россиуса (которому мы обязаны этими сведениями) представлял собой фигуру, не уступающую западным гуманистам.

Теперь, сделав эти предварительные замечания, мы можем более подробно — не проблематически, а in corpore — рассмотреть текст книги. Но здесь необходима еще одна чрезвычайно значимая деталь, важная точка расхождения: мы полагаем, что при исследовании подобных тем необходимой исходной предпосылкой является история школы. Бульшую часть интеллектуального, научного и эстетического багажа, по крайней мере его основу, мы получаем в школьном и студенческом возрасте; исключения, естественно, есть (к числу таковых в рамках заданной темы относится В. К. Кюхельбекер, занявшийся греческим языком в зрелом возрасте; позднее мы укажем несколько аналогичных примеров), но, как правило, они не определяют культурную картину. Естественно, это наше мнение имеет своей предпосылкой более приземленный, узко-филологический подход к проблеме, а не энтелехийный; но, как мы уже видели и увидим еще, Г. С. Кнабе, последовательно отказываясь от разрешения чисто филологических вопросов, не может (да и не желает) вполне абстрагироваться от школьной проблематики. Однако его замечания о школах, как правило, чрезвычайно скудны, в библиографии полностью отсутствуют работы, посвященные истории русского образования, а в том единственном случае, когда он решил затронуть эту проблематику несколько более подробно, допускает неточности.

Мы не будем останавливаться ни на главах, посвященных античному наследию как таковому (иногда они вызывают желание поспорить, но противоположное означало бы, что мы имеем дело с банальностями, и потому проблематичность некоторых оценок, на наш взгляд, относится к числу бесспорных достоинств книги; хотя и тому, кто будет ею пользоваться для собственной научно-преподавательской работы, не следует слишком полагаться на эти размышления и придавать им статус истины в последней инстанции), ни на уже затронутой слегка теме исихазма; не будем прежде всего потому, что здесь идет речь о русской культуре как таковой, а не заимствовании, переработке и взаимодействии; филологу-рецензенту — признаемся честно — на этом поле нечем поживиться. Потому обратимся к более поздней эпохе — ко времени Ивана Грозного и его переписке с Андреем Курбским. Пафос главы, заключающийся в том, что античная эрудиция сочетается с оскудением живой традиции, идущей от Византии, вполне соответствует действительности (это явление не такое редкое — скорее типологически закономерное — и именно этой своей парадоксальностью и интересное); однако с некоторыми утверждениями автора нельзя согласиться. На с. 69–70 автор справедливо говорит о двух основах римской идеологии императорского периода: император — лишь первое лицо среди первых лиц государства, а власть его непререкаема не по природе, а «в силу соответствия естественному ходу мироздания и универсальному нравственному закону»; перед этим (с. 69) цитируется послание царя Ивана Васильевича: «Я же усердно стараюсь обратить людей к истине и свету, чтобы они познали единого и истинного Бога, в Троице славимого, и данного им Богом государя и отказались от междоусобных браней и преступной жизни, подрывающих царства». Далее делается вывод (с. 70): «Приведенные выше суждения Грозного показывают, что оба эти принципа были ему глубоко чужды».

Мы же, напротив, полагаем, что суждения Грозного показывают это только для первого принципа (что вообще вполне объясняется таинством помазания на царство, чья санкция выше, чем мятежный порыв легионов и победа в гражданской войне), а для второго показывают обратное. Никогда Грозному не пришло бы в голову утверждать и идеологически обосновывать свое право на неограниченный произвол. На деле он мог сколько угодно попирать «естественный ход мироздания и универсальный нравственный закон», но он не был Суллой или Цезарем в лукановском вкусе, чтобы сознательно к этому стремиться.

Несколько схематичны и главы, посвященные XVII веку, хотя в целом — благодаря большему количеству конкретного материала — они более удачны. Иногда, впрочем, и здесь встречаются анахронизмы: «Достижение даже консервативных, реставраторских целей предполагало теперь использование успехов филологической критики, другими словами, мыслилось только на путях просвещения. Так, когда в 1632 году…» (с. 87). В каком бы смысле ни понимать слово «просвещение», оно не может характеризовать тогдашнюю политику церковных и светских властей. Продолжение фразы, оборванной нами на полуслове, говорит об ученом монахе Иосифе, которого «убедили остаться в Москве и поручили ему переводить на славянский язык греческие полемические книги против латинских ересей». Здесь мы сталкиваемся не с «просвещением», естественно, а с классическим начетничеством; не будем останавливаться на этом подробнее и отошлем читателя к книге Н. Ф. Каптерева, на которую мы ссылаемся в другой рецензии этого номера на с. ъъ. Опираясь на эту работу, мы можем позволить себе оставить без рассмотрения школьную проблематику эпохи (за исключением Славяно-Греко-Латинской академии). Обратим внимание на реплику на с. 94: «В этой связи (т. е. в связи с античным агональным идеалом — А. Л.) обращает на себя внимание распространение в Москве XVII в. разного рода соревнований-диспутов, обычно посвященных богословским вопросам, но подчас принимавших и характер импровизаций, в которых испытывались и оценивались находчивость человека, его ум и знания. Античная традиция прошла здесь сквозь ренессансную и барочную, но греко-римские ее корни, скорее всего, не исчезли из сознания современников». Что касается диспутов, то здесь, конечно, прежде всего надо говорить о схоластической традиции; в остальном это тот момент, где мы особенно желали бы ознакомиться с подробностями таких состязаний или хотя бы получить ссылку на источник. Но в любом случае присутствие античных корней в сознании современников (для нас — чрезвычайно сомнительное) должно получить более развернутое обоснование.

Глава, посвященная Петру, в общем и целом относится к числу наиболее удачных в книге. По материалу она значительно гуще и насыщеннее и вполне отвечает своей задаче конспекта; больше проблем связано с Ломоносовым. Мы хотели бы выразить свое резкое несогласие с соображениями, высказанными на с. 117. «В этом мировоззрении ясно обозначаются два его исходных слагаемых — от античности идущее ощущение иерархичности бытия, членящегося на неорганизованную материю и эстетическую структуру, и от классической механики, от Кеплера, Декарта, Ньютона идущее представление о мире как уравновешенном организованном целом, движущемся по неизменным орбитам, — эстетическом и потому божественном. Важно понять, что последнее есть энтелехия первого в культуре классицизма». По недостатку места мы воздержались от повторения цитаты Ломоносова из «Слова о пользе химии…», послужившей основанием для таких выводов; но видно, что здесь высокий полет мысли мешает обнаружить истинный источник. Далеко ходить за ним не надо — это марбургский учитель Ломоносова Христиан Вольф, чьи философские (и математические) взгляды Ломоносов и воспринял. Еще более далек от истины второй пункт. Античные корни новоевропейской классической механики можно лишь с большой натяжкой обнаружить в стоическом детерминизме, в то время как эпикурейское «отклонение атома» — отдаленнейший исток квантовой механики; что касается восприятия материи и пространства в механике классической, то оно противоположно античному; достаточно вспомнить, как понималось число в пифагорейско-платоновской философии и в математике Декарта.

Впрочем, основной недостаток глав, посвященных XVIII веку — не то, что в них присутствует, а то, что в них отсутствует. Есть раздел, посвященный Державину; но такого же раздела заслуживали бы и московские академические и университетские поэты (Поповский, Костров, Петров); из них первые два только упоминаются (Костров — как характерная жертва теневой стороны парадно-анфиладного столетия; как будто бы можно было найти столетие, не имеющее своих жертв!), последний, если не ошибаемся, не упоминается вовсе. Блещут своим отсутствием две крупнейшие фигуры — М. Н. Муравьев (и как поэт, и как воспитатель наследника престола, и как первый товарищ министра просвещения и попечитель Московского университета) и М. М. Херасков26; эпосу XVIII века должен был быть посвящен особый раздел, включающий по крайней мере «Россиаду» и ломоносовского «Петра Великого». Подробнее стоило бы остановиться на личности и творчестве Кантемира, влюбленного в Горация и написавшего трактат о русском стихосложении, используя античный опыт, и Тредьяковского, которого называли русским Овидием27; беглых упоминаний совершенно недостаточно.

Забегая вперед, скажем, что жанровый аспект вообще слабо отражен в рецензируемой работе; а между тем он чрезвычайно важен для понимания русской поэзии XVIII — начала XIX веков, и можно сказать, что поэтическая жанровая система — одна из самых крупных античных реминисценций в русской культуре (естественно, не без участия и посредства европейского опыта)28. Приведем два примера для иллюстрации, насколько точно и скрупулезно следует относиться к традиционным жанровым дефинициям. Державин в знаменитом ответе Жуковскому и Родзянке такими словами советует им продолжать творческий опыт Ломоносова и Хераскова:

  1. Иванченко А. А. (художественное оформление, верстка) (2)

    Документ
    Georgii Lomtadze Alberti f. censura t. 10 ephemeridis Antitshnyj mir i archeologija (Antiquitas et archaeologia) inscriptae quae Saratouiae editur (a. 1 )
  2. Журналистика и медиаобразование-2010 Сборник трудов IV международной научно-практической конференции Белгород, 22-24 сентября 2010 года Белгород 2010

    Документ
    Журналистика и медиаобразование-2010: Сб. тр. IV Между-Ж92 нар. науч.-практ. конф. (Белгород, 22–24 сент. 2010 г.) / под ред. проф. А.П. Короченского, проф.
  3. Чс в условиях дополнительного образования москва тезаурус 2009

    Документ
    "Апробация и внедрение новых форм и технологий в работе с детьми по пропаганде противопожарных знаний и безопасного поведения в ЧС в условиях дополнительного образования"
  4. Федерации Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина» (2)

    Документ
    «Кулацкая операция» в Украинской ССР 1937-1941 гг.: 1938-1941 гг. Второй этап репрессий. Завершение Большого террора и восстановление «социалистической законности»
  5. Редактор Художник Корректоры Верстка Е. Строганова > Е. Журавлева Ю. Климов > Е. Халипина В. Мазо > С. Маликова В. Смирнова, Н. Гайдукова О. Сергеева ббк 88. 491 (1)

    Книга
    Данная книга является первым в России фундаментальным трудом, в котором изложены основы психологии рекламы как отрасли психологической науки. В ней наиболее полно представлены основные теоретические направления, история развития психологии
  6. Редактор Художник Корректоры Верстка Е. Строганова > Е. Журавлева Ю. Климов > Е. Халипина В. Мазо > С. Маликова В. Смирнова, Н. Гайдукова О. Сергеева ббк 88. 491 (2)

    Книга
    Данная книга является первым в России фундаментальным трудом, в котором изложены основы психологии рекламы как отрасли психологической науки. В ней наиболее полно представлены основные теоретические направления, история развития психологии
  7. Редактор Художник Корректоры Верстка Е. Строганова > Е. Журавлева Ю. Климов > Е. Халипина В. Мазо > С. Маликова В. Смирнова, Н. Гайдукова О. Сергеева ббк 88. 491 (3)

    Книга
    Данная книга является первым в России фундаментальным трудом, в котором изложены основы психологии рекламы как отрасли психологической науки. В ней наиболее полно представлены основные теоретические направления, история развития психологии
  8. Редактор Художник Корректоры Верстка Е. Строганова > Е. Журавлева Ю. Климов > Е. Халипина В. Мазо > С. Маликова В. Смирнова, Н. Гайдукова О. Сергеева ббк 88. 491 (4)

    Книга
    Данная книга является первым в России фундаментальным трудом, в котором изложены основы психологии рекламы как отрасли психологической науки. В ней наиболее полно представлены основные теоретические направления, история развития психологии
  9. С 2001 г книги серии выходят на русском языке в издательстве

    Документ
    С 77 Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. / Сост. О.В. Хлевнюк, Р.У. Дэвис, Л.П. Кошелева, Э.А. Рис, Л.А. Роговая. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2001.

Другие похожие документы..