Иванченко А. А. (художественное оформление, верстка)

Страшно даже и говорить о недостаточности силы суждения и обучаемости отдельного человека перед лицом чудовищной величины предмета: как ведь филологам относиться к филологии? Должно ли вечное подчиниться управлению временного? Именно в несоответствии собственного знания нашей науке заключается величайшее благословение для нашей нравственной жизни; ведь на самом деле любая добросовестная деятельность, в том числе и научная, в гораздо большей степени дело рук характера, а не таланта. Если филолог обратит свой взор от своей будничной работы к величию науки, его душа обретет такое же просветление, как и в священную тишину звездной ночи. Чувство великолепия, бесконечности и единства целого охватит его душу. Он должен будет смиренно сказать себе: «Жалкий отпрыск рода человеческого, кто ты? что ты можешь?» Но затем громко родится новый день и позовет его: «Вставай, отпрыск рода человеческого, вставай и делай то, чего от тебя требует день, к чему Господь вложил в тебя творческие силы: завоюй для себя собственной работой долю в вечности и бессмертии». И то и другое, и высшее наслаждение смиренного созерцания, и гордость за самоотверженную работу, — должен испытать и пережить любой филолог, даже и любой студент филологии. Это достигается лишь собственными силами, и ни один факультет, ни одно учреждение только собственное сердце даст ему в этом свидетельство: ты филолог. Но чтобы указать ему пути, чтобы протянуть руку, опираясь на которую, он поможет себе сам, — для этого здесь мы, его учителя, товарищи в его работе. Это наше учительское поприще, эту нашу общую учебу не отменит и не нарушит никакая школьная либо университетская реформа.

Мои глубокоуважаемые господа коллеги выслушают оценку моей науки не без некоторого молчаливого протеста: я приписываю филологии то, что подобает науке в целом, в том ее идеальном единстве, для которого подходит только название философии, в силу ее происхождения, и поскольку оно еще сейчас украшает философский факультет. Я охотно уступлю в этом пункте; тем охотнее, что я имею честь принадлежать к тому философскому факультету, где единство и согласие всех отдельных философских дисциплин господствует безраздельно. Безусловно, то, что возвышенно и велико в том, чем каждый из нас занимается, — то, что свойственно всем нам, чисто научная философская работа; но что сознание единства у филологов сильнее, что в запутывающей многосложности отдельных работ центростремительный порыв сильнее, чем гдн бы то ни было, — я буду это утверждать, поскольку это факт, очевидный и, как мне кажется, замечательный. Он очевиден, поскольку, хотя на философском факультете есть определенное число представителей различных филологических дисциплин, некоторые из них исполняют особую преподавательскую функцию, но и остальные в не меньшей степени ограничены в своей работе и в преподавании особым небольшим участком, — однако мы все признаем друг друга равноправными представителями одной и той же науки, и если, напр., двое из нас принимают экзамены вместе, они делают это в сознании, что оба компетентны в обеих областях, и, поскольку это так, нигогда — как показывает мой личный опыт — не бросалось в глаза различие во мнениях. Дело тут не в нас как таковых, а в нашей науке. И воистину замечательно то, что для филологии совершенно невыносима вещь, которая для естественных наук, кажется, не только приемлема, но и желательна: в ней ежедневно выделяются новые дисциплины, чьи представители очень скоро притязают на особое понимание предмета и, завоевав для него признание, придерживаются его. Я не буду останавливаться на этом противоречии; но возьму на себя дерзость бросить взгляд на области гуманитарных наук, родственные нам.

Ориенталист, с которым мы живем в тесном контакте, должен знать очень много языков, и он смотрит как на вещь самоочевидную на то, что, кроме их грамматики и письменных памятников, в сферу его компетенции входят и другие жизненные проявления тех народов, их религия и история; сохранились ли памятники на камне, глине или бумаге, в конечном счете безразлично. Он в точно такой же степени в своей сфере филолог, или историк, или археолог, — как его ни назови, что и мы в нашей. Отдельная личность в состоянии лишь относительно небольшим участком заниматься в такой степени, чтобы дело дошло до производительного труда, и фактически разделение такового существует и там. Это лишь меньше бросается в глаза, поскольку лишь редко большое число ориенталистов работают рядом друг с другом.

Знакомство с индийской культурой началось около ста лет тому назад — чудесный язык и сравнительно немногочисленные рукописи; теперь мы видим, что в этой сфере сформировалась полноценная филология такая же всеохватывающая, а кроме того, столь же обширная, как и наша.

Изучение эпох, воспоследовавших крушению Римской Империи, усложняется тем, что раннему средневековью недостает единства и осознания взаимосвязи культуры, а позднее вырастает культура, которая едина по своим сущностным основам, но образуется в результате взаимодействия многих равноправных национальных культур, именно потому бесконечно более богатая, чем античность, но, в отличие от той, вряд ли могущая быть понятой как единство: это культура, в которой мы живем. Только там, где можно выделить действительно замкнутую в себе культурную сферу, понятие филологии целиком и полностью вступает в свои права. Это справедливо и для греческого византинизма, который Европа тщится презирать в основном из незнания. Недавно один энергичный немецкий ученый отважно потребовал для этой области самостоятельности и равноправия. Ему будет принадлежать слава основателя византийской филологии, ибо он сразу же понял ее в истинном смысле, так что наряду с языком уделялось внимание исории, наряду с поэзией — изобразительному искусству, праву, морали и религии. Он проявил себя как истинный филолог и в том, что он призвал к сотрудничеству в равной степени все нации. Во всех иных областях молодой европейской культуры общепринято отделять исследование языка и литературы (называемое филологией) от истории. Затем разделяются языки, затем история искусства претендует на собственное место, и так далее. Вероятно, так должно и быть, раз так есть. Я не буду говорить об отдельных сомнительных явлениях, относительно которых можно было бы почувствовать склонность свести их к этому разделению: лучше укажу гигантский торс немецкого антиковедения Мюлленхофа. Этот великий человек воспринял свою филологию как целое, как научил нас воспринимать Бек, и отважился на труд, как Бек в розовых мечтах юности предполагал написать «Эллина» (Hellen). Произведение Мюлленхофа не окончено, и никто не попытается его окончить, как и Бек не написал своего «Эллина», и никто не даст полного образа эллинства. Но идеальным требованием науки остается этот полный образ: мы все должны носить его в душе, и это требование распространяется на изучение любой замкнутой в себе культуры. Поскольку наука сама ставит перед собой цели, она может и указывать пути. Я не спорю с разделением филологии и истории для современных эпох; это может быть истинный путь, если только остается цель, которая по необходимости одна и та же и не может быть снижена. Мы никоим образом не имеем права ради аналогии с современными языками уступать эмансипационным устремлениям отдельных дисциплин, или скорее отдельных историков, грамматиков, археологов, которые скоро убеждаются — или убедятся — в бесплодности своих попыток; я скорее полагаю, что равноправные, но более молодые науки не утратят свое достоинство, если обратят больше внимания на опыт своих старших сестер.

В мои намерения входило показать сегодня на определенном количестве примеров, что эти современные филологи, — употребляя это название в нашем смысле, — часто к собственному ущербу игнорируют мою науку и ее предмет, эллинство; возможно довести ad absurdum самоновейшую теорию лирики изложением развития греческой сольной и хоровой песни, или же, в противоположность современным дебатам о политической, литературной и культурной истории продемонстрировать, как эти вопросы теоретически и практически решались людьми, чьи имена и теперь что-то значат, — Геродотом и Аристотелем, Дикеархом и Посидонием. Если два последних — не столь громкие, то они, по крайней мере, первые исследователи в современном смысле слова. Аристотель еще не был таковым; я помню, как был неприятно поражен, когда некто, чье право я не мог поставить под сомнение, отказывал в этом естествознанию Аристотеля; теперь я сам обнаружил, что это мнение имеет основание в исторической области.

Я также испытываю сильное побуждение ответить на вопросы и упреки, с которыми иногда обращаются ко мне мои коллеги-естествоиспытатели, к чему я всегда был особенно чувствителен. Как возможно, что гелиоцентрическая система была открыта и стала добычей забвения? Как мог появиться Архимед среди греков, не расположенных к подлинно естественнонаучному мышлению? Не оттого ли погибла античная культура, что даже те немногочисленные сведения, которыми она располагала в естественнонаучной сфере, она не смогла практически использовать; у людей не было даже часов. Это заслуживает ответа, даже и здесь. Многое — просто предрассудок; сооружение для эталонных часов в Афинах до сих пор стоит на агоре — Башня ветров. И если теперь с помощью автомата можно за брошенную монету получить лакомство или безделушки такого же рода, то тогда в том же духе он доставлял освященную воду у храмовых дверей. Народ, открывший обращение Земли вокруг Солнца и для которого Архимед вовсе не является исключительным явлением, был на самом деле вовсе не чужд естественным наукам: эпохи, личности и произведения, для которых характерно доминирование этого направления духовной деятельности, являются лишь весьма трудным предметом для исследователей и исследованы очень мало; чтобы улучшить положение дел, нам, филологам, поскольку мы не обладаем предметными познаниями, должны помочь наши коллеги-естественники. Но, с другой стороны, весьма примечательно, что естественные науки не спасли эллинства от варваров. Оно не смогло справиться с этим лучше, чем поэзия, или скульптура, или грамматика. Закат всех наук — у эллинов следствие заката политической свободы, а этот последний — следствие социального и нравственного разложения народа. Этому учит греческая история; серьезный урок, чье обоснование имело бы смысл для нашей эпохи и для этого места.

Но я оставлю в стороне все эти увлекательные предметы; я упоминаю их лишь мимоходом, поскольку все они указывают на один и тот же факт, и то, что я его отмечаю, возвращает меня к моему исходному пункту. Даже серьезнейшие люди в Германии знают об античности ничтожно мало и хотят знать еще меньше. Они весьма легко идентифицируют ее с тем, что им о ней рассказывали в школе. До некоторой степени школа действительно в этом виновата. Как часто можно столкнуться с самоуверенно-резким вздорным утверждением, что она вводит в дух античности. Как будто бы у античности был единый дух, как будто бы он мог быть тождественным у всех школьных авторов, скажем, у Гомера и Овидия, или у Платона и Демосфена), а также у тех, кого не отобрали для юношеского чтения; и тогда материализм Демокрита, критический скепсис Карнеада и все точные науки в совокупности воспринимались бы как неантичные. Вероятно, если бы древность не имела того духа, который может и должен понять ребенок, а имела бы какой-то иной (или любые иные), — взрослых следовало бы от нее избавить. Второе — в чем школа нисколько не виновата — примерно соответствует тому, что сейчас происходит с нашими великими поэтами. Поскольку их широко используют для школьного чтения, легко подумать, что их действительно достаточно хорошо знают и поэтому можно просто предложить их школьникам для самостоятельного чтения. Но то, что это предрассудок, станет ясно, как только древние книги исчезнут из школы. Если мальчиков лишить этих книг, мужи будут разыскивать их с большей охотой, — впрочем, пожалуй, вообще взрослые: хотя я настолько несовременен, что оставляю свою науку для лиц моего пола, но эллинство, понимаемое не как лакомство, а как питательная материя для души, то есть для ее возвышения и наставления, я готов предоставить также нашим женам и дочерям; они не бесчувственны к нему — стоит лишь к ним его приблизить. Наше, филологов, посредничество станет труднее, но необходимее и плодотворнее.

Эллинство было поднято на щит, греческий мир был призван к исполнению выдающейся роли в воспитании юношей как раз вследствие того духовного течения, которое в прошлом столетии преодолело и низвергло рококо. Великие учителя нашего народа подняли его до уровня эстетико-художественного идеала, которому должны были подчиниться государство, жизнь и нравственность. Нельзя отрицать, что подражание эллинству в изобразительном искусстве классицизма сейчас по большей части нам не по нутру. Но эстетико-художественный идеал нас в действительности вообще более не удовлетворяет; мы требуем, и мы имеем более богатую народную жизнь. Отсюда отвращение к античности. Если бы оно исчерпывалось этим идеалом, я не только бы понимал, но и разделял бы это отвращение. Но Полигнот вовсе не писал так, как Флаксман или братья Рипенгаузены, и эллинам и вовсе не было чуждо эллинам жизненное богатство, которого требуем мы, современные люди. Филолог должен научиться видеть это сам и затем показать другим. У него должны быть широко открытые глаза, он должен смотреть во все стороны, он должен быть отзывчив на любой стимул и знать, что от древних он может чему-то научиться. Затем он будет видеть глубже и дальше предмет своей собственной науки и уделить его частичку другим. Ведь остальные вовсе не так злы. Они хотят отбросить мертвое, поскольку оно стало устаревшим вздором; и если оно таково, они правы. Так докажем им, что оно живо, позаботимся о том, чтобы они в самих себе ощутили его жизненные силы: тогда они проникнутся к нему уважением. Вот то, что я хотел сказать; я хотел выступить против малодушия и робости филологов. Нашей науке как науке никто не в силах причинить вреда, менее всего государство, которое скорее благоприятствует ей, насколько это в его силах. Она не потерпит тяжкого ущерба и от того, что нам придется приспособлять свое учение к изменившимся условиям юношеского образования. Вера в мощь и ценность античности, конечно, находится под угрозой, и мы, — то есть те из нас, что дорожат им, — мы видим в этом тяжелую опасность для духовного и нравственного здоровья нашего народа, или скорее для всей человеческой культуры в совокупности: несмотря на все национальные распри, она едина, и ради нее на всей земле идеал ведет борьбу против варваров и ремесленников. Мы участники в этой борьбе; но тогда давайте постоим за себя. Ибо если культура, в которую мы верим, погибнет, это наша вина: никакие отговорки не снимут ее с нашей совести. Если сейчас в Германии для нас все на вид складывается плохо, это только видимость: ведь наша наука — и здесь я не обманываю себя — сильнее и здоровее, нежели она была при наших отцах; и в других странах звезда эллинства, которая раньше не видна была на небосклоне, сейчас находится в зените. Во Франции и в Англии, этих древних цитаделях культуры, у которых мы, немцы, все еще должны учиться, друзья этого прекрасного предмета объединились во влиятельные общества; Италия и Эллада не могут никогда забыть о своем собственном благородном происхождении; маленькая, но устойчивая в собственном своеобразии Дания выставляет своих учителей и учеников; свежая молодежь начинает заявлять о себе в Швеции и Финляндии; и, если бы русским сотрудникам не приходилось носить национального костюма, они бы давно заняли заслуженное место в передних рядах; от уже вовлеченного в наше движение Востока вплоть до тех беспредельных областей, которые осенянет звездно-полосатый флаг, все увереннее идут вперед отряды защитников филологии. Нет, если мы сохраним верность своему идеалу, мы можем спокойно глядеть в глаза наступающему двадцатому столетию. Что бы оно ни принесло народам, солнце Гомера будет сиять пространному миру, давая свет и жизнь человеческим душам, прекрасное, как в первый день.

Перевод выполнен А. И. Любжиным по изданию: Philologie und Schulreform. Festrede im Namen der Georg-Augusts-Universitut zur Akademischen Preisverteilung am 1. Juni 1892 gehalten von U. von Wilamowitz-Moellendorff, d.z. Prorektor. Zweiter Abdruck. Gоttingen, Dieterich’sche Universituts-Buchhandlung (L. Horstmann).

  1. Иванченко А. А. (художественное оформление, верстка) (2)

    Документ
    Georgii Lomtadze Alberti f. censura t. 10 ephemeridis Antitshnyj mir i archeologija (Antiquitas et archaeologia) inscriptae quae Saratouiae editur (a. 1 )
  2. Журналистика и медиаобразование-2010 Сборник трудов IV международной научно-практической конференции Белгород, 22-24 сентября 2010 года Белгород 2010

    Документ
    Журналистика и медиаобразование-2010: Сб. тр. IV Между-Ж92 нар. науч.-практ. конф. (Белгород, 22–24 сент. 2010 г.) / под ред. проф. А.П. Короченского, проф.
  3. Чс в условиях дополнительного образования москва тезаурус 2009

    Документ
    "Апробация и внедрение новых форм и технологий в работе с детьми по пропаганде противопожарных знаний и безопасного поведения в ЧС в условиях дополнительного образования"
  4. Федерации Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина» (2)

    Документ
    «Кулацкая операция» в Украинской ССР 1937-1941 гг.: 1938-1941 гг. Второй этап репрессий. Завершение Большого террора и восстановление «социалистической законности»
  5. Редактор Художник Корректоры Верстка Е. Строганова > Е. Журавлева Ю. Климов > Е. Халипина В. Мазо > С. Маликова В. Смирнова, Н. Гайдукова О. Сергеева ббк 88. 491 (1)

    Книга
    Данная книга является первым в России фундаментальным трудом, в котором изложены основы психологии рекламы как отрасли психологической науки. В ней наиболее полно представлены основные теоретические направления, история развития психологии
  6. Редактор Художник Корректоры Верстка Е. Строганова > Е. Журавлева Ю. Климов > Е. Халипина В. Мазо > С. Маликова В. Смирнова, Н. Гайдукова О. Сергеева ббк 88. 491 (2)

    Книга
    Данная книга является первым в России фундаментальным трудом, в котором изложены основы психологии рекламы как отрасли психологической науки. В ней наиболее полно представлены основные теоретические направления, история развития психологии
  7. Редактор Художник Корректоры Верстка Е. Строганова > Е. Журавлева Ю. Климов > Е. Халипина В. Мазо > С. Маликова В. Смирнова, Н. Гайдукова О. Сергеева ббк 88. 491 (3)

    Книга
    Данная книга является первым в России фундаментальным трудом, в котором изложены основы психологии рекламы как отрасли психологической науки. В ней наиболее полно представлены основные теоретические направления, история развития психологии
  8. Редактор Художник Корректоры Верстка Е. Строганова > Е. Журавлева Ю. Климов > Е. Халипина В. Мазо > С. Маликова В. Смирнова, Н. Гайдукова О. Сергеева ббк 88. 491 (4)

    Книга
    Данная книга является первым в России фундаментальным трудом, в котором изложены основы психологии рекламы как отрасли психологической науки. В ней наиболее полно представлены основные теоретические направления, история развития психологии
  9. С 2001 г книги серии выходят на русском языке в издательстве

    Документ
    С 77 Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. / Сост. О.В. Хлевнюк, Р.У. Дэвис, Л.П. Кошелева, Э.А. Рис, Л.А. Роговая. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2001.

Другие похожие документы..