Об ирине кузнецовой и ее трудах сборник статей

В литературе XIX века Достоевский и Толстой впервые показали «поток сознания» мыслящей и чувствующей личности как самодвижущийся и самоценный художественный объект. «Эпопейность» психологизма, монологизация высказывания, сквозной контра пункт лексических «зон» открыли пути к глубинам человеческой психики и существенно изменили границы, разделяющие слово и музыку. Дальнейшая «симфонизация» литературы, театрального и изобразительного искусства проходила через освобождение и усиление эмоционально-выразительного начала в содержании, что неминуемо приводило к модификациям художественной формы. Во многих случаях эти процессы были непосредственно связаны с «музыкальными экспериментами» в поэтике словесного и визуального творчества.

Идея интонационно-музыкальной динамизации искусства обрела на рубеже веков более разнообразные и конкретные формы воплощения, например, в напряженном психологическом подтексте сочинений А. Чехова и И. Бунина, теории «сценической биомеханики» В. Мейерхольда, новаторстве В. Кандинского, А. Белого, М. Чюрлениса. Примечательно высказывание И. Бунина, о котором свидетельствует В. Катаев: «Главное же, что я здесь, в «Господине из Сан-Франциско», развил, это в высшей степени свойственный всякой мировой душе симфонизм, то есть не столько логическое, сколько музыкальное построение художественной прозы с переменами ритма, вариациями, переходами из одного музыкального ключа в другой — словом, в том контрапункте, который сделал попытку применить, например, Лев Толстой в «Войне и мире»: смерть Болконского и прочее» [18]. И хотя Бунин противопоставляет симфонизм логическому мышлению, по существу, речь идет об эзотерической логике образно-интонационного восприятия и развития художественной идеи, заимствованной у музыки, которая постепенно привнесла новые принципы строения фабулы и композиции в прозу XX века. Среди появившихся позднее сочинений, отмеченных чертами такой недекларируе-мой, но подлинно симфонической музыкальности, назовем романы Б. Пастернака «Доктор Живаго» и В. Набокова «Лолита».

Музыкально-симфоническая природа отличает динамику пьес А. Чехова. «Настроение — вот главная пружина Чеховских пьес, они обращены к чувству и уже одно это сближает их с музыкой, И до Чехова был подтекст — он превратил его в систему» [28]. Писатель сам осознавал внутреннюю зависимость строения своих сочинений от музыкальной логики, наделяя их интонационной и темпоритмической динамикой сопряжений.

Интуитивное приближение к основам симфонического мышления сопровождалось у других авторов попытками намеренного воспроизведения принципов музыкальных форм и жанров в незвуковом контексте. Поэты и живописцы первых десятилетий XX века нередко выносили названия музыкальных жанров в заглавия своих сочинений (И. Северянин, А. Ахматова, В, Брюсов, В. Кандинский, М. Чюрленис, Ф. Купка). Такой прием интриговал воображение, рождая дополнительные образные ассоциации, но был ориентирован на использование музыкального жанра лишь в функции символа, художественного обобщения, не задействуй при этом специфические принципы его жанровой формы.

Другой полюс исканий представляют эксперименты «буквального» моделирования музыкальной структуры, например, в поэтических «Симфониях» А. Белого. И если новаторство поэта в области «ритмической прозы», акцентирующей экспрессивность слова через его мелодизацию, интонационную сопряженность анафор и аллитераций, импульсивность метроритма, вызывали значительный интерес и нашли продолжение, то опыт создания «симфонии в слове» продемонстрировал несостоятельность метода схематичных аналогий с музыкой. Музыкальный жанр, избираемый как предмет моделирования только с конструктивной стороны, без внутренней адаптации его художественной специфики, остается тенденциозной аналогией, а создаваемое таким образом произведение — оригинальным уподоблением уже существующего.

Изобразительное искусство ХХ века также значительно углубило свои традиционные связи с музыкой, начало которым было полон-сено еще в творчестве «великих фламандцев» — Г. Гольбейна-младшего (цикл гравюр «Пляски смерти»), Ф. Хальса («Мальчик с лютней»), П. П. Рубенса («Концерт на природе»), мастеров итальянской живописи — М. Караваджо («Лютнист»). Тициана («Венера и органист»), А. Ватто («Савояр»). Наряду с музыкальными портретами и натюрмортами, сцепами танцев и музицирования, в современной живописи отражаются не только импульсы эмоционально-образного вдохновения, но и формы выражения музыки.

Идея «слышимого изображения» захватила многих крупнейших художников-модернистов — П. Мондриана («Победа буги-вуги»), Т, ван Дусбурга («Русский танец»), Р. Делоне («Ритм 579»). Многие из них, в том числе и П. Пикассо, использовали принципы музыкального формообразования как основу художественной композиции. Пикассо осуществил опыт перенесения вариационной формы в сферу изобразительного искусства («Менины» Веласкеса — «тема вариаций» для Пикассо — композиция так и названа: «Вариации на тему Веласкеса»). Живописные «фуги» создавали А. Озафан и Ф. Купка, небезизвестны пейзажные «сонаты» М. Чюрлениса.

В. Кандинский в композициях до 1910 года, завершая вместе с М. Чюрленисом направление литературно-психологического символизма в живописи (правда, несколько в ином русле, чем его литовский современник), также стремился к музыкальной драматургии. Для эстетики творчества обоих художников огромное значение имели музыка и поэзия. Однако Кандинский ушел далеко вперед от раннего увлечения символизмом и открыл новые горизонты в эстетике и технике изобразительного искусства7.

Музыкальность, идущая дальше сюжетно-программных связей и проявляющаяся на композиционном,, коммуникативном уровнях, не чужда скульптуре и графике. Орнамент издавна считался музыкой для глаз. Изображение, проходящее «обработку» на знак-символ, продолжает жить в ином качестве, с новыми прикладными функциями. Лист отражает игру светотеней, «производный контраст» белого, черного, серого цветов, пространственную архитектонику плоскостей и объемов, рождающих свой «изобразительный звук». На метафорах, метаморфозах, ритмической текучести построены офорты и линогравюры Ф. Мазереля, М. Эшера, О. Брель.

Более органичной и перспективной в сравнении с упомянутыми примерами выглядит концепция декларируемой конструктивной музыкальности, на которой построена теория «сценической биомеханики» В. Мейерхольда. Отклонившись от литературной ориентации проблемы, остановимся подробнее на его открытиях в сфере омузыкаливания сценического действа. «Музыкальный реализм» — так определил свой метод один из реформаторов театральной режиссуры XX века, подразумевая особую роль музыки в драматическом спектакле и ее возможности в «материализации» психологического подтекста, того «подводного течения», о котором мыслил Чехов. В докладе «Доктор Бубус и проблема спектакля на музыке» (1925 г.) Мейерхольд теоретически обосновал принцип динамизированного воплощения драмы посредством ее «омузыкаливания» или даже симфонизации. Для него музыка не была лишь иллюстративным фоническим дополнением, но — метроритмической основой фабульного развития и сценической пластики актеров: «Как Вагнер о душевных переживаниях дает говорить оркестру, так я даю о них говорить пластическим движением». В постановке Мейерхольда музыкальное начало всегда включалось в доминирующих функциях параллельно с пластикой. Не просто сама музыка, но также музыкальная рельефность речи, голосовых сочетаний, тембровых и темповых контрастов. В трактовке игры, пластики и звука как единой смысловой партитуры раскрывается конструктивная природа музыкальности мейерхольдовского мышления. И не только склонность к симфоническому развитию скрытых смыслов, аллюзий, внешне завуалированных абстрактной, нередко эпатирующей символикой. За «карнавальностыо» броских, нарочито экстравагантных приемов мизансцены, многократным обыгрыванием предметов-символов и музыкальных «цитат» проступает мастерское владение техникой контрапункта, варьирования, коллажа8.

Используя выразительный и конструктивный потенциал музыки для обнажения истинной мотивации поступков, нередко противоречащей визуальному ряду, выстраивая самостоятельную звуковую партитуру спектакля, Мейерхольд тем самым возрождал синкрезис театрального действа.

Третий, конструктивно-концепционный тип музыкальности начал формироваться в литературной среде позднее, в конце двадцатых — начале тридцатых годов, и был стимулирован эстетикой новой разновидности романа — интеллектуального. Структурный концептуализм появившихся романов-эссе, романов-дискуссий, помимо известных новаций, выразился в целенаправленном претворении важнейших принципов музыкального формообразования в их архитектонике. Предшествующее направление литературы «потока сознания» (М. Пруст, Дж. Джойс, Ж. П. Сартр, А. Камю) абсолютизировало приоритет спонтанно-ассоциативной логики внутреннего монолога, почти освободившись от повествовательно-действенного элемента. В противовес субъективным тенденциям экзистенциального романа и, отчасти, продолжая их, рационалистическая ориентация жанра в последующие десятилетия (конечно, в отдельных направлениях) создала объективные предпосылки для возникновения метода «музыкального конструктивизма» в современной прозе. И прежде всего этому способствовали усиливавшиеся политенденции художественного менталитета.

Интенсивное взаимодействие ранее изолированных культур, распространение новых философских и теософских учений, возрождение идеи синтеза искусств, сопровождавшееся стремительной эволюцией кинематографа и «режиссерского» театра, в совокупности укрепили значение музыки как, активного семантическое го и конструктивного компонента многопланового аудиовизуального и вербального целого, а музыкальность восприятия вошла в разряд архетипов современного художественного сознания, таких, например, как метафора и мифологичность.

Авторы интеллектуальных романов тридцатых, а затем второй половины пятидесятых годов развили найденные литературным экзистенциализмом приемы «вхождения в структуру образа» и психологизма на уровне психоанализа. Однако в содержательном, ком позиционном и коммуникативном аспектах они значительно расширили и усложнили монолог-медитацию вставными цитатами, краткими эссе-рассуждениями и как бы спонтанно возникающими интеллектуальными рефлексиями и ассоциациями героев. Включение инородных жанровых моделей и всевозможных цитат, аллюзий, гибкое взаимодействие повествования и медитации, пренебрежение событийной направленностью фабулы значительно изменили архитектоническую логику романа. Проза нового типа ассимилировала поэтические принципы, заимствованные у музыки, кинематографа, «театра представления», не избежав также влияния своеобразных методов познания реальности, предлагаемых современными направлениями философии, эстетики, искусствознания.

Полифонизация образного мышления в прозе «литературного модерна» и романного конструктивизма второй половины XX века выразилась в совмещении принципов действенно-конфликтной, медитативной и «монтажной» драматургии. В отличие от «полифонизма» романов Достоевского, контрапунктическое строение фабулы усложнилось моделированием нетрадиционных для художественной прозы принципов организации целого. Принципы полифонического развития, наличие в сюжете автономных в жанрово-смысловом плане «зон», приемы «монтажной» и «коллажной» драматургии со всевозможными модификациями хронотопа, медитация и варьирование, стилевые аллюзии и метафоры, импровизационность, присутствие игрового начала,— все это в совокупности обновило и сблизило поэтические системы литературы и аудиовизуальных искусств.

Три романа [16, 19, 32], о которых пойдет речь далее, несмотря на разделенность временем и социокультурными условиями их создания, объединяют исходные для читателя установки на восприятие скрытых или явных ассоциаций с логикой музыкальной композиции, акцентирование игровой первоосновы всех искусств — принципа Ludus, «Игры в ...», более или менее последовательное применение собственно музыкальных — полифонических, вариантно-вариационных, рондальных принципов развития идеи.

Роман английского писателя О. Хаксли «Контрапункт» (1928), в сравнении с двумя другими, своим названием точно соответствует фабульно-композиционной логике строения, основанной на контрапунктическом развитии нескольких сюжетных линий. Замысел автора заключался в параллельно сопоставляемом обыгрывании сходных ситуаций, оцениваемых с разных точек зрения. Подтекстом роман содержит ироническое высмеивание обывательской психологии послевоенного буржуазного общества, утратившего былые нравственные идеалы. Вопреки доле конструктивизма, Хаксли избегает опасности схематизации формы, поскольку не просто заимствует композиционные принципы многотемного музыкального развития, а в избранном им самим ракурсе выстраивает монтажный контрапункт «противостоящих сознаний» с внезапными «модуляциями», «стыковкой» контрастных эпизодов, «подголосочным» и «имитационным» варьированием главной идеи. Наряду с заявленной автором ориентацией на музыкальные закономерности, в архитектонике романа нельзя не заметить влияния формировавшейся в то время кинодраматургии9.

Как не имеющий аналогов эксперимент всестороннего «омузыкаливания» прозы, пример собственно музыкальности как особого рода поэтического мироощущения, облеченной в форму высокой словесности, представляется роман Г. Гессе «Игра в бисер» (1930-1942). Сакраментальный смысл этого сочинения поясняется во Введении, стилизованном под средневековый трактат.

Одной из высших целей мистифицируемой Игры в нем объявлено умение воспринимать и толковать музыку и все духовное достояние цивилизации на том уровне, которого достигло музыковедение к началу нынешнего столетия. В определенной степени «Игра в бисер» и есть оригинальное художественное исследование природы музыкальности как уникального свойства, именуемого «игрой мышления», нанизывающего на нить поэтических ассоциаций сокровища культуры. Одним из источников такого понимания единства культуры Гессе считал музыкознание и музыкальную эстетику, принципы которых следует распространить на всю сферу духовной деятельности человека. Автор подчеркивал обязательность владения не только навыками Игры, заключающей в себе два смысла: таинство утонченной духовности и веселость как модель поведения, выдумку, отказывающуюся от реальности, но также и таинством медитационной созерцательности. Игровое начало есть и в фабуле, и в композиции, но главное — язык образно-поэтической импровизации, рождающий свободные от очерченности форм мобильные «образы-идеи». Условия Игры запрещают субъективные ассоциации без их пояснения. В этом Гессе отходит от традиционности повествования к сказыванию. Истолкование собственных метафор и медитаций для него не самоцель, а метод поэтического выражения неких общих закономерностей творчества, в большей степени, по его мнению, содержащихся в музыке. Итогом изощренного соотнесения структур и формул, извлеченных из разных наук и искусств, должно стать постижение общего знаменателя и общего языка культуры.

Поэтика «игры в...», изначально присущая, согласно Шиллеру, всем видам искусства, в художественном творчестве XX века прежде всего опирается на принцип моделирования «чужих», в различной степени условных, стилей и жанров. В зависимости от индивидуального замысла она может иметь своим результатом любые эффекты воздействия: иронию, сатиру, акцентирование ирреальности изображаемого, его абстрагирование или «отстранение». Но в каждом случае символика названия, содержащего в себе элемент «Ludus» («Симфония в трех движениях» И. Стравинского, «Ludus Tonalis» П. Хиндемита, в музыке, например), обязательно имеет указатель «четвертой стены», направляющий восприятие на определенный контекст.

В романе аргентинского писателя Кортасара «Игра в классики» (1963) принцип алеаторики используется как главное средство реализации парадоксального по смелости и новизне замысла. Сюжет произведения представлен автором как сумма случайных совпадений поступков и событий, на которые наслаиваются воспоминания и впечатления героя. Подобно джазовой импровизации, логика изысканных и быстротечных ассоциаций организует в высшей степени мобильную структуру этого романа-«коллажа». Имитируемую и буквальную алеаторику в драматургии и композиции Кортасар сравнивает с «прорывом в иной порядок вещей», возникающий у музыканта в момент вдохновения. В этом отношении «Игра в классики» имеет много общего с «Пеной дней» Б. Виана, с сочинениями А. Карпентьера. Перспективой литературы второй половины XX века Кортасару видится путь от ортодоксального повествования к созданию поэтического образасобытий, стиранию различия между романом и поэзией. В поэтике его прозы — и это показательно для постмодернизма в целом,— метафора, цитата, аллюзия из любого художественного источника трактуется как критерий внутренней оценки образа и мотивации его действий. Коллаж разноликих иновключений — символов подтекстом выражает идею произведения, создает эффект как бы произвольного развития, подобному музыкальному движению.

  1. Об ирине кузнецовой и ее трудах сборник статей (2)

    Сборник статей
    Сборник статей, который вы держите в руках, принадлежит перу Ирины Кузнецовой. Она была человеком необычной судьбы — счастливой совокупностью человеческой и музыкантской одаренности и трагической в своей ранней завершенности (1962-1993).
  2. Сборник статей Под редакцией В. В. Алеева москва 2008 ббк 74. 26(Рос) с 572

    Сборник статей
    Содержание и технологии общего образования: передовой педагогический опыт средних общеобразовательных учреждений России: Сб. ст. / Под ред. В.В. Алеева.
  3. Сборник статей Сборник статей о жизненном и творческом пути заслуженного деятеля искусств Кыргызской Республики, профессора Левченко И. (1)

    Сборник статей
    Сборник статей о жизненном и творческом пути заслуженного деятеля искусств Кыргызской Республики, профессора Левченко И.Е и заслуженного деятеля культуры Кыргызской Республики, доктора искусствоведения, профессора, академика Общественной
  4. Сборник статей Сборник статей о жизненном и творческом пути заслуженного деятеля искусств Кыргызской Республики, профессора Левченко И. (2)

    Сборник статей
    Сборник статей о жизненном и творческом пути заслуженного деятеля искусств Кыргызской Республики, профессора Левченко И.Е и заслуженного деятеля культуры Кыргызской Республики, доктора искусствоведения, профессора, академика Общественной
  5. Сборник статей участников IV международной научной конференции 25-26 апреля 2008 года (1)

    Сборник статей
    С48 Слово, высказывание, текст в когнитивном, прагматическом и культурологическом аспектах: сб. ст. участников IV междунар. науч. конф., 25-26 апр. 2008 г.
  6. Сборник статей участников IV международной научной конференции 25-26 апреля 2008 года (5)

    Сборник статей
    As David Crystal (2003) argues, when we look at the use of the English language, ‘we are faced immediately with a bewildering array of situations, in which the features of spoken or written language appear in an apparently unlimited
  7. Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции с международным участием. 11-13 ноября 2010 г. Нижний Новгород. Нижний Новгород: Изд-во , 2011. с. Редакционная коллегия

    Сборник статей
    ЖИЗНЬ ПРОВИНЦИИ КАК ФЕНОМЕН ДУХОВНОСТИ: Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции с международным участием. 11-13 ноября 2010 г. Нижний Новгород.
  8. Сборник статей участников IV международной научной конференции 25-26 апреля 2008 года (4)

    Сборник статей
    Закономерности функционирования любой языковой единицы в тексте определяются особенностями ее семантики и прежде всего характером денотативно-сигнификативного плана языковой единицы, а также зависят от специфики условий коммуникации
  9. Сборник статей представляет обзор теоретических и экспериментальных работ по социальной работе и психологии. Книга адресована социальным работникам, социальным педагогам, практическим психологам и специалистам в области социальной работы. 

    Сборник статей
    В настоящий момент ни одно развитое государство не может обойтись без социальных работников, прошедших подготовку в универ­ситетах и специальных учебных заведениях.

Другие похожие документы..