Дэвис, Э. Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху / Э. Дэвис; пер с англ. С. Кормильцсва, Е. Бачининой, В. Харитонова. Екатеринбург: Ультра

Британский критик Ричард Барбрук называет этот род риторики «мистическим позитивизмом», потому что его обращение к космическим силам выражается в научных терминах. Барбрук указывает, что гимны экономике кораллового рифа не только затемняют манипулятивную власть финансовых элит, но и игнорируют чрезвычайно продуктивную роль, которую могут играть и действительно играют государства, регулирующие организации и другие рационализированные общественные институты. Природу нельзя винить в быстром и решительном распространении неолиберальных рыночных экономик в мире после холодной войны, как если бы мировой капитал представлялсобой джунгли, наконец упраздняющие архаические кровавые храмы национальных государств. Многие страны, перекошенная экономика которых предстает сегодня алчным глазам мировых инвесторов, пришли к такому состоянию вследствие совершенно искусственной долговой политики; один раз попав в рабство к таким международным организациям, как Всемирный банк и МВФ, правительства многих развивающихся стран, как правило, были вынуждены согласиться с неолиберальной рыночной политикой, которая во многих случаях набивает карманы международного банковского сообщества, вместо того чтобы заниматься социальными, политическими и экологическими потребностями той страны, о которой идет речь.

Но возможно, рыночные анимисты и правы. Возможно, глобальная экономика в каком-то смысле живая, и неоспоримая креативность и пластичность рынка и его способность приносить прибыль свидетельствуют о нелинейных свойствах необиологической эволюции. В конце концов, проценты всегда были своего рода искусственной жизнью. Даже Фома Аквинский, живший в эпоху, когда ростовщичество считалось грехом, признавал, что «своего рода рождение имеет место, когда деньги вырастают из [других] денег». Конечно, Аквинат не принял бы динамическое неравновесие социально-экономических трансформаций современности, которые показались бы ему извращенными. Он считал, что способность денег к самоумножению «особенно противна Природе, потому что в согласии с природой деньги должны вырастать из естественных товаров, а не из самих денег»260.

Очевидно, мы не можем и не должны возвращаться к статичной космологии Средневековья, но мы все же могли бы спросить у самих себя, что за монстры взращиваются в нашей среде. Взять, к примеру, непостоянные и все более виртуальные всемирные финансовые рынки, шумная нервная система которых состоит из дающих метастазы информационных сетей, чей объединенный трафик, возможно, затрудняет битовые потоки Интернета. Свыше миллиарда долларов проходит через рынки иностранной валюты ежедневно, и менее 5% этой неистовой деятельности представлены реальными сделками за наличный расчет. Остальная часть проносится через абстрактное цифровое пространство неуловимых петель обратной связи, чья нестабильность и взаимозависимость делает их одновременно прибыльными и потенциально катастрофическими. Деньги стали гностическими, отделяясь от материального проводника — материальных товаров и производства, чтобы превратиться в метафизический хаос чистой информации. Это прекрасная новость, если вас увлекают странные идеи, но если экономики целых государств могут разрушиться за считанные дни, становится непонятно, как вся эта деятельность связана со строительством лучшего мира. Как нам напомнили бы древние анимисты, если окружающая среда — живая, это не означает, что она всегда принимает близко к сердцу наши интересы.

Или, как Жиль Делёз написал в начале 1990-х годов: «Нас [теперь] учат, что у корпораций есть душа, и это самая ужасающая на свете новость»261. Одна из особенно жутких сторон этого известия — постмодернистское возвращение социального дарвинизма, пагубной философии XIX века, использовавшей идею «выживания сильнейшего» для оправдания магнатов грабежа и ужасающие условия труда индустриальной революции. Сегодня к «эгоистичным генам» и к аморальному стремлению стать «сильнейшим» прибегают, чтобы оправдать социальную политику (или ее отсутствие) технокапиталисти-ческой эволюции. Некоторые борцы за свободу личности и рыночные анимисты полагают, что, однажды освободившись от прогрессивного благочестия и иллюзий социальной инженерии, сам рынок будет действовать как огромный механизм отбора, естественным образом отсеивающий людей-новаторов от тех, кто лишен амбиций, расторопных от ленивых, трансчеловеческое от неудачного и «слишком человеческого».

То, что такая мрачная доктрина смогла вернуться на окраины опутанного проводами мира, только подтверждает, как отчаянно мы нуждаемся в возрождении социального воображения — возрождении, которое вполне может потребовать оживления некоторых базовых «религиозных» убеждений, касающихся цели жизни и ценности индивидуальной души. Когда Джулиан Хаксли более полувека тому назад утверждал, что механизм эволюции перешел в человеческое общество, он говорил так не потому, что думал, будто мы должны начать копировать медлительность, беспорядочность и излишества естественного отбора с его пьяным симбиозом и своенравной жестокостью. Вместо этого мы можем и должны попытаться искупить этот процесс:

Как только механизм эволюции перестает быть слепым и автоматическим и становится сознательным... становится возможным ввести в эволюцию веру, мужество, любовь к истине, добродетель — одним словом, моральные цели. Это становится возможным, но эта возможность часто остается нереализованной262.

Тейяр де Шарден также рассматривал пробуждение человека к реальности эволюционных процессов как возможность глубокой социальной трансформации. Хотя он придерживался детерминистского взгляда на естественную эволюцию, настолько широкого, что он охватывал, наряду с многоклеточными организмами и телевизорами, и второе пришествие Иисуса Христа, Тейяр никогда не отказывался от этических оснований, без которых мистицизм легко превращается в космический жаргон. Как Тейяр написал в заключении книги «Феномен человека», «выход для мира, двери для будущего, вход в сверхчеловечество открываются вперед и не для нескольких привилегированных лиц, не для одного избранного народа! Они откроются лишь под напором всех вместе и в том направлении, в котором все вместе могут соединиться и завершить себя в духовном обновлении Земли»263.

Для мистика-палеонтолога безжалостная дарвинистская картина эволюции как эгоистичного, бесцельного и аморального процесса никогда не смогла бы объяснить все до конца — именно потому, что она упускала из виду внутренний дух людей и вещей, дыхание и широту разума и души, которые наполняют и осуществляют творение.

XI

Путь — это сеть

Буддистская легенда гласит, что Будда Шакьямуни вскоре после того, как он достиг прозрения природы вещей, создал текст, известный как «Сутра о величии цветка». Будучи, несомненно, самым космическим и психоделическим из произведений, приписываемых Будде, «Сутра о величии цветка» рисует множество просвещенных существ с именами, как будто позаимствованными из научной фантастики — например, Сияющая Форма и Небесный Глаз — бесконечно разъясняющих дхарму в мириадах миров будд, украшенных драгоценными камнями и цветами, столь же неисчислимыми, как поры на безграничной коже Будды. Сутра разворачивает, вероятно, самый масштабный образ сети, какой только можно найти в религиозном тексте. Согласно философам китайской школы Хуаянь (VII—VIII вв.), умами которых владела эта сутра, грандиозное космологическое видение текста сводится к образу сети Индры. Вот описание Фрэнсиса Кука:

Далеко, в небесном жилище великого бога Индры, есть удивительная сеть, которая была подвешена каким-то искусным выдумщиком таким образом, что она простирается бесконечно во всех направлениях. В соответствии с экстравагантными вкусами божеств, этот выдумщик повесил по одной сверкающей жемчужине в каждой ячейке сети, и поскольку размеры самой сети бесконечны, жемчужины бесконечны по числу. Там есть жемчужины, сияющие, как звезды первой величины, — удивительное зрелище. Если мы теперь произвольно выберем одну из этих жемчужин и внимательно посмотрим на нее, мы обнаружим, что в ее гладкой поверхности отражаются все другие жемчужины в сети, бесконечные по числу. Не только эта, но каждая из жемчужин, отраженных в этой единичной жемчужине, также отражает все остальные жемчужины, так что имеет место процесс бесконечного отражения264.

Для философов школы Хуаянь топографическая сеть Индры символизировала всеобщее взаимное тождество и взаимопроникновение явлений. Иначе говоря, с аспекте статики все во Вселенной сводится к чему-то еще; но в аспекте динамики Вселенная есть сеть взаимозависимых несубстанциальных сил, которые постоянно влияют на другие силы и испытывают их влияние. «Таким образом, каждый индивид одновременно является причиной целого и имеет своей причиной целое, и то, что называется существованием, есть огромное тело, состоящее из бесконечных индивидов, поддерживающих друг друга и определяющих друг друга»265. Сеть Индры поддерживает неустойчивую множественность реальности, в то же время признавая ее в конечном счете недуальную природу, всегда присутствующую за и между субъектом и объектом, «я» и другим.

Все это несколько ошеломляет, но современный вьетнамский монах и активист борьбы за мир Тик Нат Хань спускает сеть Индры на землю, или, точнее, на небольшой листок бумаги. Если вы посмотрите на бумагу глазами поэта, говорит Хань, вы поймете, что она содержит в себе все элементы, от которых зависит сама бумага. На ее белоснежной поверхности вы увидите облака, леса, солнце и лесорубов. «А если вы посмотрите глубже,1 глазами бодхисаттвы, глазами пробужденных, вы увидите в ней не только облака и солнце, но увидите, что здесь все: пшеница, которая стала хлебом, пищей для лесоруба, отца лесоруба — все в этом листе бумаги»266. Вселенная — это самоорганизующаяся сеть бесконечных отношений, симфония взаимозависимого становления — и все это может стать доступно через посредство гладкой жемчужины-экрана одного пробужденного разума.

Как мы предположили в предыдущей главе, в буддийском представлении о взаимозависимости немало кибернетики. Как утверждает Джоан Мейси, можно сказать, что и кибернетическая теория систем, и буддийская философия характеризуют мир как нелинейный танец взаимно модулирующих петель обратной связи. Этот «хаосмос» происходит не от первопричины или от божественного слова творца, но бесконечно изменяет комбинации форм и сил в вечном коллаже творения и разрушения. Сеть Индры суть образ тотальности, однако, в отличие от тей-яровского представления о точке Омега, этот холизм не зависит от какого-то апокалиптического момента будущего синтеза. С точки зрения школы Хуаянь реальность уже есть полностью взаимозависимая матрица, и это единство не отменяет и не может отменить наших различий, цветущих множественностей, которые составляют каждое отдельное событие.

Как указывали и исследователь Азии Эдвард Конзе, и мастер дзэн Роберт Эткин, буддийское устремление к пробуждению, постижению сети Индры, может рассматриваться как путь гнозиса, спасительного познания своего «я». Но поскольку это «я» неотделимо от реальности в целом, оно может быть спасено, только став прозрачным для взгляда, подобно жемчужине, отполированной до полупрозрачности, или солнечным очкам, или разуму, который прорывается через сухие понятия, всегда стремящиеся упорядочить и классифицировать хаосмос. В этом смысле практика медитации, которая, конечно, представляет собой целый сад практик, которые различные азиатские созерцательные традиции оттачивали с несравненной изощренностью, — это предельно гностическая технология. Часто карикатурно изображаемый как нарциссическое созерцание собственного пупка или аскетическое удаление от мира, путь медитации, ведущий к сети Индры, в действительности завершается утверждением имманентных сетей материальных, социальных и ментальных сил, которые постоянно порождают наш взаимозависимый мир. Когда Будда открыл свой глаз дхармы, проникающий в глубины пространства, он не взбирался на вершины гор, чтобы устремлять свой взгляд в небеса; он прикасался к земле в тени дерева. Драма личного существования с его квазарами и оптоволоконными кабелями неотделима от трансцендентной реальности.

Нет необходимости отправляться на Восток, чтобы познакомиться с этими визионерскими слухами. В «Евангелии от Фомы», обнаруженном в тайном хранилище гностических мемов в Наг-Хаммади, ученики Иисуса спрашивают Его, когда настанет царствие мессии: «Оно не приходит, когда ожидают, — говорит Иисус. — Не скажут: „Смотрите, здесь!" — или: „Смотрите, там!" Но царствие Отца распространяется по земле, и люди не видят его»26'. Как увидеть это царствие, одновременно потустороннее и имманентное? Это выше моего понимания, но многие буддисты говорят, что не худший путь — практика бдительности: этот термин охватывает ряд техник развития внимания. Внимательность — это технэ, не философия и не пассивный транс, а активная практика исследовательского и созерцательного опыта. Практика начинается, когда мы обостряем свое осознание потока мгновенных мыслей и ощущений, образующего основание тела и разума. Постепенно мы, может быть, увидим, до какой степени наша реальность может быть сведена к иллюзорным проекциям, культурному программированию или воспроизведению механических привычек классификации, эмоциональной фиксации и алчности. Мы начинаем мало-помалу избавляться от своей обусловленности, и начинает возникать другой мир, мир, который тем не менее является фундаментальным и знакомым: мир, который всегда в полете, самоорганизующаяся сеть потоков и событий, протягиваемая через ткацкий станок мимолетного настоящего. Давая нам возможность познакомиться с этой бесконечной тканью, внимательность развивает своего рода мобильный центр, который может гибко и творчески взаимодействовать с формообразующими требованиями всегда децентрированного мира.

Независимо от того, способна ли эта гностическая технология привести к недуальным берегам мира Будды, практика внимательности, так или иначе, имеет ряд быстро проявляющихся побочных эффектов. Как отмечают многие исследователи, валютой Интернета является внимание, и это наблюдение остается в силе также для расширяющейся империи знаков, данных и виртуально-стей, частью и одновременно моделью которой является Интернет. Внимательность развивает и обостряет наши чувства, делая очевидным в значительной степени автоматические процессы того, как мы «выбираем» заметить, отреагировать, связать, пройти мимо. Чем более осознанным и отчетливым становится внимание, тем менее восприимчивы мы становимся к механическим привычкам и запрограммированным фантазмам, не говоря уже об опасных аттракторах, которые скрываются, как всегда, в виртуальном пространстве, дожидаясь возможности затянуть наш разум в нисходящую спираль. Современный рост расстройств внимания, связанный, по-видимому, с вездесущими медиасетями, только подчеркивает, что мы должны рассматривать внимание как искусство, навык, который необходимо освоить. Однако в названии этого хронического синдрома также содержится ключ. Ведь как раз на беспорядок мы должны обратить внимание, потому что в этом хаосе заключено наше собственное будущее многообразие *. Разум — это инструмент, на котором мы разучиваем гаммы, чтобы обрести способность импровизировать с непринужденной грацией.

Как можно было ожидать, западные буддисты, лелеющие цифровые дхармы, вряд ли могут избежать скачка от сети Индры к Интернету, другому искусному изобретению, чьи динамические сети разума и фотонов принимают форму нелинейной, гиперсвязанной, соединяющей многое с многим матрицы. Для некоторых формальное сходство между взглядами Хуаянь и нашей планетарной решеткой оптоволоконных кабелей, модемов, микроволн, экранов и серверов предполагает, что, по крайней мере в символическом смысле, мы сегодня, возможно, монтируем сеть соединений, которая отражает недуальную взаимозависимость всей реальности. В то же время, I

* Англ. disorder используется и для описания болезни (расстройство) и в качестве синонима хаоса (беспорядок).

конечно, цифровой Сверхразум отражает также гнев, заблуждения и алчность, которые буддисты называют причиной бедствий человеческого существования. Гигантское цифровое устройство, населенное человеческими умами, не может магическим образом заставить эти умы выйти за пределы их замкнутых мировоззрений, облегчить их принуждение или смягчить их страх и ненависть. Если мы не обратимся к экранам наших собственных мониторов, не будем развивать критическую мудрость и культивировать сочувствие, Интернет может стать только новой разновидностью рабства.

  1. Дэвис Эрик. Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху

    Документ
    Если проанализировать параллельно историю техники и историю мистики, то мы сможем обнаружить мистические озарения и апокалиптические ожидания, которые пронизывают историю человечества и его взаимоотношении с природой.

Другие похожие документы..