Социально-антропологических исследований

* * *

Антропология сакрального формирует свою предметную область в рамках теоцентристского подхода. Предполагается, что исследовательские усилия в ней будут сосредоточены в двух взаимосвязанный фокусах. Во-первых, поскольку речь идет о сакральном, тообъектом антропологии сакрального будет священное — невыразимая Целостность18. Но эта Целостность, — и это, во-вторых, неизбежно будет рассматриваться нами как проявленная в конкретной человеческой жизни. В этом последнем, собственно антропологическом фокусе нас будут интересовать конкретныелюди — «искатели истины» — и определенные, всегда предельно индивидуализированные, «настроенные» под конкретных людей, формыжизни, через которые и манифестирует себя священное. Другими словами, предметом исследования в антропологии сакрального будет выступать довольно специфический вид иерофаний — необычные люди, рассматриваемые в фокусе преображающих их форм жизни и свидетельствующих о встрече с невыразимой Целостностью.

Священное интересует нас не в качестве «интеллектуальной истины», воспринимаемой исключительно «головой», но как истина, переживаемая человеком, захватывающая его целиком. Так понятая истина оказывается не только частью интеллектуальной биографии, но и важнейшей, а то и ведущей, составляющей всей жизни человека. Отсюда важность понятия формы жизни, которое раскрывает человека в его целостности в тот момент, когда все его существо настроено на восприятие священного.

Но это не означает, что форма жизни тождественна типу личности, как полагал немецкий философ, психолог и педагог Э.Шпрангер. Он разработал типологию личностей, в основании которой положил отношения человека к объективно сущим ценностям. Формы жизни характеризуют определенный тип личности, «настроенной» на те или иные ценности, поэтому можно говорить о формах жизни теоретического человека, обращенного к познанию как высшей ценности, экономического, эстетического, общественного, религиозного человека и т.д. Казалось бы, в соответствии с типологией Э.Шпрангера, мы говорим о религиозном типе личности. Отчасти это верно. Вместе с тем, мы вводим понятие индивидуальной формы жизни для того, чтобы показать, что отношение человека к невыразимой Целостности не может быть типологизировано. Для того, чтобы реализовать священное в своей жизни человек должен перевоссоздать, переструктурировать имеющие средства духовной жизни и изобрести такую форму (своих действий), которая бы позволила ему в настоящий момент достичь своей цели. Локальная религиозная традиция, из которой мы заимствуем формы жизни, настраивающие нас на священное, в нашем отношении к ней всегда неким образом перевоссоздается. Не то, чтобы традиция адаптируется к нам или мы «прилаживаемся» к ней. Просто в любом случае сакральное вводит человека в ситуацию, когда ему поневоле приходится придумывать что-то самому… Формы жизни в религиозной традиции индивидуализированы более чем где бы то ни было. Сакральное, делая человека необычным, лишает его типических черт.

Необычность — не характеристика человека, а свойство той или иной степени проявленности священного в нем. Стоит индивиду серьезно отождествить себя со священным, утратив чувство юмора и способность размышлять, от тут же превращается в тип человека нам совсем неинтересный — он может быть предметом анализа, скажем, в (пато)психологии или где-то еще, но в не антропологии сакрального…

Итак, назовем индивидуальной формой (духовной) жизни осознанные конкретным человеком традиционные представления о невыразимой Целостности и путях ее реализации, принявшие характер ценностей и практических принципов, которыми этот человек руководствуется в своей жизни в течение какого-то времени. Целостность манифестирует себя через вполне определенные формы жизни, которыми нужно уметь овладевать, а если необходимо, то и освобождаться от них.

Форма жизни — это не то, что делает человека необычным, но то, без чего, тем не менее, необычность была бы невозможна. Формы жизни представляет собой (в том числе и) инструмент тонкой настройки, калибровки человеческого существа, его очищения и подгонки. Но разве не выражаем мы то же самое с помощью понятия духовных практик? Духовные практики в любой религиозной традиции это как раз то, что позволяет индивиду осознанно относиться к собственному духовному росту под руководством опытного наставника. С помощью понятия форм (духовной) жизни мы описываем те или иные модусы духовного делания, ставшие на какой-то период времени образом жизни человека. Поэтому можно сказать, что формой жизни является та или иная духовная практика на той стадии духовного развития индивида, когда он вплотную подходит к реализации священного в свой жизни, а именно, когда индивид живет своей настроенностью на священное. Духовная практика, ставшая формой жизни, перестает быть инструментом достижения некой цели. Мы исходим из допущения, что Целостность манифестирует себя в тот момент, когда человек оставляет желание видеть в своей жизни средство достижения Целостности.

Понятие форм жизни, с нашей точки зрения, позволяет также осуществлять сравнительный анализ духовных практик, но без стремления выделять в них нечто общее. Действительно, не имеет никакого смысла обобщение образов жизни мусульманина или буддиста, православного или иудея. Но вполне допустимо в перспективе сравнительного исследования рассматривать сходство духовного делания представителей разных религиозных традиций, поскольку сходство объектов не делает их едиными и не стирает различий, которые, впрочем, разумно было бы также не абсолютизировать. Какие-то конкретные техники достижения определенных состояний в разных традициях могут повторяться, содержать общие черты, но практики, ставшие формой жизни, нельзя обобщить без утраты их существа. Формы жизни могут быть лишь похожими друг на друга.

Рассмотрение духовных практик как форм жизни позволяет также избежать чисто инструментальной трактовки духовного делания в отрыве от конфессиональных и психологических контекстов его использования. Слишком часто встречаемся мы сегодня с убеждением: главное — это состояние, поэтому любые техники его достижения приемлемы вне зависимости от того, кто и как их осуществляет.

Привилегированной формой манифестации священного является для нас преображенная жизнь единичного человека. А раз так, то понятие «единая культурная традиция» имеет смысл употреблять только в одном случае: когда оно характеризует живой континуум «точечных» человеческих усилий, направленных на реализацию сакрального в своей жизни, то есть Традиция представляет различные модусы духовного делания лишь похожие друг на друга. Это означает, что «единой культурной традиции» как некоего реально сущего объекта нет. Зато есть соответствующее понятие, которое вводится для описания определенного исследовательского усилия (в рамках сравнительного религиоведения). Тогда континуальность Традиции — продукт рефлексии исследователя. Можно рассматривать эту рефлексию в качестве духовного упражнения, а ее «продукты» — образами сакрального, но в любом случае Традиция не существует как естественно данный объект. Именно этой натурализации Традиции, с нашей точки зрения, не удалось избежать М.Элиаде в силу структуралистских истоков его религиоведческой мысли. А там, где священное рассматривается натуралистически, мы обязательно столкнемся с нормативизирующим его пониманием: сакральное якобы лишает человека воли, вынуждая его поступать определенным образом. Мы не разделяем подобной точки зрения. Сакральное, действительно, может «вынуждать» человека действовать не так, как он привык поступать в повседневной свой жизни, но эта вынужденность — свойство человека, а не сакрального, его сомнения и нерешительность в необходимости сделать последний шаг. Единичный человек всегда имеет возможность выбора, которой никто его лишить не может.

Необычность человека, живущего настроенностью на священное, состоит, в частности, и в том, что формы его духовной жизни могут граничить с экстремальными или пограничными состояниями. В этих состояниях человек, оказываясь в ситуации своей встречи с радикально Иным (по отношению к своей повседневной жизни), обнаруживает предел того, что вообще для него возможно. С другой стороны, «пограничные состояния» сами обладают признаком целостности — они холистичны, обнимают собой все стороны человеческой организации, все его существо. Осмысленное проживание собственного «пограничного опыта» (при соблюдении определенных условий) дает человеку реальный шанс в его развитии.

Тем не менее, мы не можем сказать, что предметом антропологии сакрального является религиозный опыт в психологическом его истолковании. Под религиозным опытом мы, вслед за Е.Торчиновым, понимаем «те переживания и состояния, которые обычно относятся религиоведением к области мистики…» [6, с.12]. Переживание нуминозного — пограничный опыт, развивающий человека. Эти переживания — пиковая, результирующая составляющая всего предшествующего образа жизни человека. Они действительно имеют место быть и являются важными вехами в религиозной биографии индивида. Однако нам представляется, что еще большей ценностью обладают те изменения, которые вызывают в нас религиозные переживания. Главное — то, чем мы становимся в результате долгого пути. Религиозный опыт приходит и уходит, но гораздо сложнее выстраивать жизнь в соответствии с данными этого опыта, создавая адекватные ему формы своей жизни.

Своеобразие исследовательского фокуса задает критерий отбора материала исследований. Предметом исследования в антропологии сакрального становится только то, что тем или иным образом может быть осуществлено самим исследователем в собственной жизни, то, что связано с опытом реализации предельной истины индивидом. В соответствии с этим критерием «единства познания и жизни» (тождества бытия и знании о бытии) и будет отбираться интересующий нас материал, поскольку именно этот критерий индивидуально-биографической целостности и задает собственно антропологический фокус в проблематике сакрального.

Специфику предмета антропологии сакрального можно рассмотреть на примере используемой в ней методологии. Существенная черта этой последней — то, что можно было бы назвать «плавающим» или «мерцающим методом». Фактически это означает, что в антропологии сакрального нет единого, проходящего «сквозь» любой исследуемый материал метода. Другими словами, нет в антропологии сакрального совокупности таких правил, которые бы раз и навсегда задавали предметную область и специфику ее познавательной деятельности. Когда мы говорим «нет», то имеем в виду только то, что «правила метода» в антропологии сакрального носят не сущностно-нормативный, навязываемый извне, а ситуативно-регулятивный характер, т.е. эти правила сами имеют антропологическое измерение — они как бы «погружены» в формы жизни и в экзистенцию исследователя, который пытается удержать специфику своего предмета исследования не с помощью неких внешних универсальных правил, а в личностной своейориентации на сакральное, которое манифестирует себя в каждом конкретном случае самым неповторимым образом. «Плавающий метод» — это регулятивно-ориентирующий метод, позволяющий исследователю включить себя в познаваемую ситуацию и благодаря этому найти ту ситуативно-специфическую форму познания Целостности, которая наиболее соответствует данному месту, времени и «материалу». Невыразимая Целостность никогда не может быть объектом. Это обстоятельство определяет то, что познаваемое в антропологии сакрального совпадает с познающим, т.е. описание «объекта» антропологии сакрального нередко выступает в форме самоописания «субъекта исследования». Соответственно, в антропологии сакрального найдут себе применение те подходы, которые ориентированы на преодоление границы между субъектом и объектом познания. Мы пока затрудняемся сказать о «методе» антропологии сакрального что-либо еще, кроме самой общей его ориентирующей характеристики. Отметим только, что в настоящий момент мы прибегаем к помощи феноменологии как совокупности самых разных «техник мысли», объединенных общей установкой на познание объектов, неотделимых от самоописания их субъектом.

* * *

Очевидно, среди нас найдутся люди, которые хотят мыслить и действовать, осознавая, как они мыслят и что они делают. Среди тех, кто желает этого, вероятно, найдутся и те, кто захочет понять то, что находится «выше их понимания»: экзотические, совершенно немыслимые для нас формы существования, например, какой-нибудь обряд вызывания дождя, который вдруг, конечно же, абсолютно случайно, совпадает с началом дождя, привычка думать не «головой», как обычно, а «сердцем», или чудесное исцеление молитвой; в общем, все то, что выступает как Иное, пока запредельное для нашего понимания.

Ради этого можно отправиться и в путешествие.

В свою очередь, среди множества самых разных путешествий (ради любопытства, в поисках приключений и острых ощущений, ради исцеления и обретения благодати, помощи другим людям, решения материальных проблем и т.д.), на которые иногда все же решается человек, можно выделить одно, которое и будет нас интересовать — путешествие ради понимания Иного.

Социальная антропология в ХХ столетии, по-своему (в рамках социоцентристского подхода) тематизировав проблематику сакрального, выразила, наверное, с не меньшей силой, чем аналитическая психология К.Г.Юнга, интерес современного человека к нуминозному. Далее мы постараемся продемонстрировать некоторые возможности антропологии сакрального, рассмотрев только одну из форм жизни — путешествие — на материале анализа проблематики социальной антропологии. Но это не означает, что мы возвращаемся к социоцентристской трактовке сакрального. В своих рассуждениях мы опираемся на идею крипторелигиозности (скрытой религиозности) М.Элиаде19. Наша цель: показать, что всякое путешествие, совершаемое необычным человеком, является в истоках своих сакральным. Важно только иметь в виду, что необычным человеком может быть каждый из нас.

Для того, чтобы провести эту идею нам понадобится осуществить ряд редукций. Понятие феноменологической редукции использовал немецкий философ Эдмунд Гуссерль для характеристики своего метода, благодаря которому он формировал тематическое поле своих исследований. Сначала он различил (отделил) в сущем объективную реальность и сознание этой реальности, а потом свел (редуцировал) первое ко второму, сказав, что его будет интересовать не реальность как таковая, а ее данность нашему сознанию. Затем в сознании он отделил субъективные, преходящие образования (психические содержания) и сущностные данности, утверждая, что его будет интересовать содержания (данности), в которых являет себя сущность. В более поздний период своего творчества Э.Гуссерль пытался выделить сущность сущности — трансцендентальное Я. Таким образом, редукция в основе своей представляет собой формально-логическую процедуру различения в мыслимом объекте ряда свойств с последующим сведением одного признака объекта к другому, имеющему для исследователя большую значимость20.

Редукция первая: социальная антропология как форма жизни. Прежде всего, нам предстоит дать несколько определений предмета социальной антропологии. Выделив ряд свойств объекта «предмет социальной антропологии», мы затем редуцируем их к одной его (объекта) характеристике, более других соответствующей цели нашего рассуждения. Конечно, мы отдаем себе отчет в том, что наша позиция не приемлема для специалистов-антропологов, но мы и не претендуем на познание в этой области. Мы лишь используем социально-антропологическое знание для проведения своих идей. Одна из задач редукции — сдвинуть человека с привычного места, открыв для него возможность другой точки зрения, единственная ценность которой может состоять в том, что она иная, а не правильная.

Определение первоеи, пожалуй, самое простое принадлежит отечественному этнологу А.Садохину: «Социальная антропология — самостоятельное научное направление, объектом изучения которого являются примитивные и традиционные общественные системы» [7, с.15].

Данное определение предельно ясно очерчивает предметную область социальной антропологии: она изучает примитивные или архаические общества. Самой общей характеристикой этих обществ является то, что они не похожи на те, в которых живем мы.

Определение второепринадлежит известному отечественному теоретику культуры Л.Ионину: «Можно сказать, что этнология, этнография, культурная антропология и социальная антропология — это систематические сравнительные науки о культурах разных обществ и разных эпох, основывающиеся прежде всего на сборе и анализе эмпирического материала. Различия между ними в той мере, в какой они вообще существуют (это, скорее, различия между школами и отдельными исследователями в рамках каждой из дисциплин), состоят в уровне абстракции при анализе явлений культуры» [8, c.15].

Для Л.Ионина ключевым в определении предмета социальной антропологии является понятие культуры, позволяющее ему выделить общее в этнографии, этнологии, социальной и культурной антропологии. Для нас же важным является то, что социальная антропология — наука сравнительная, опирающаяся на методы сбора эмпирического материала. Немаловажным в данном определении является также и то, что социальная антропология, согласно точке зрения Л.Ионина, может изучать разные общества (примитивные, традиционные или современные) разных эпох, прошлых или настоящих, а не только общества архаические. Возникает вопрос: чем тогда отличается социальная антропология от социологии? Если мы попытаемся обобщить первое и второе определение, можно сформулировать следующее предположение: социальная антропология изучает глубинные, архаические культурные напластования в любом обществе (в том числе и современном). При этом важным инструментом социально-антропологического исследования является сравнительный метод. Если мы вспомним, что многие социологи и религиоведы говорили об архаической культуре как сакральной в своей основе, это допущение позволит нам использовать понятия «архаическое» и «сакральное» как взаимозаменяемые. Нетрудно заметить, что в этом (втором) определении предмета социальной антропологии мы вплотную подходим к социологии сакрального М.Лейриса, Ж.Батая и Р.Кайуя, которые ставили перед собой задачу исследовать сакральное в современных обществах.

Третье определение предмета социальной антропологии принадлежит социальному теоретику Н.Козловой: «Экономика, социология, демография, теория права или, например, лингвистика не претендуют на то, чтобы знание, получаемое ими, учитывало опыт человека как живого телесногосущества. В своих построениях они, как правило, оторваны от конкретного человека. Антропология всегда производит поиск знания на уровне, представленном конкретными формами человеческого существования. Так происходит даже тогда, когда обсуждаются универсальные структуры человеческой деятельности. В антропологии можно говорить о пространстве и времени, о деньгах и науке — но только в контексте человеческого существования, в рамках опыта, переживаемого субъектом. Этот опыт оказывается представленным как нерасторжимое целое. Подобно жизни человека, его нельзя разъять на части» [9, с.3].

В данном определении важным для нас является термины конкретные формы человеческого существования и опыт, переживаемый субъектом. Утверждается, что архаическое или сакральное может быть осмыслено как некая конкретная форма человеческого существования и как определенный опыт, переживаемый человеком. Вот мы и подобрались к цели нашей первой редукции: конкретной формой существования сакрального и одновременно опытом, переживаемым субъектом, является путешествие. Социальная антропология предстает перед нами в фокусе специализированных форм жизни исследователя, обнаруживая себя также и на уровне экзистенции. Особенности социальной антропологии в этом случае могут быть раскрыты не только через описание ее предметного содержания; они могут быть рассмотрены и с точки зрения реализации антропологом самого себя, своей жизненной задачи через определенные и весьма специфичные формы жизни. И одной из таких форм является путешествие.

Редукция вторая: путешествие как включенное наблюдение. Но почему именно путешествие является столь значимой формой существования для антрополога? Американский антрополог Ф.Боас и британец польского происхождения Б.Малиновский выступили родоначальниками метода, который Б.Малиновский назвал методом включенного наблюдения. Вплоть до сегодняшнего дня проведение полевых исследований является важной составной частью социально-антропологических исследований. Что представляют собой полевые исследования или метод включенного наблюдения? Как явствует из самого названия, речь идет о непосредственном, включенном наблюдении ученым-антропологом жизни того или иного этноса. Только то, что «увидено собственными глазами», проверено на своем опыте имеет право быть вынесенным на суд академической общественности. Полевые исследования придают достоверность и объективность социально-антропологическому знанию; антрополога они превращают в ученого, а его деятельность — в процесс познания.

  1. Социально-антропологических исследований (1)

    Лекция
    Учебно-методическое пособие содержит методические указания, подробное описание лекций и две вводные лекции по курсу «Миф. Идентичность. Знание. Введение в теорию социально-антропологических исследований».
  2. Принципы культурогенеза в режимных сообществах. Социально-антропологический анализ российской армии второй половины XX века

    Автореферат диссертации
    Защита состоится 17 ноября 2009 г. в «__» часов на заседании диссертационного совета Д 002.117.01 Института этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая РАН по адресу: 11 1, Ленинский проспект, д.
  3. Мир профессий как поле антропологических исследований

    Документ
    Термином «антропология профессий» мы обозначаем конкретный методологический подход к исследованию различных аспектов повседневной жизни профессий и профессиональных групп, понимаемых в как раз в таком широком смысле.
  4. Исследование о влиянии эволюционной теории на учение о п

    Исследование
    Дифференцирование и приспособление рас — Естественный подбор в борьбе за существование — Формы и законы изменений — Общие законы наследственности — Происхождение и унаследование отличительных половых признаков
  5. Исследование о влиянии эволюционной теории на учение о политическом развитии народов

    Исследование
    Воспроизведение (Zeugung) и унаследование — Генеалогическая непрерывность зародышевой плазмы — Наследственное предопределение (Vorherbestimmung) — Физиологическая связь унаследования и отбора
  6. Социальная антропология по-русски: наука, профессия, идентичность

    Документ
    Альфред Луис Крёбер доказывал в своих исследованиях, что периоды научного подъема согласуются с эпохами общего национального и культурного процветания, однако, сам же предостерегал от опасности возведения этого вывода в ранг псевдозакона 1.
  7. Антропологические исследования в контексте современной российской археологии

    Документ
    Начиная с XIX века отечественные палеоантропологические работы находятся в русле магистральных археологических исследований. Это обстоятельство было отмечено еще академиком АН СССР В.
  8. Программа и методы социально-психологического исследования (В. А. Хащенко)

    Программа
    Содержание учебного пособия базируется на микросоциальном подходе к анализу социально-психологических явлений, поэтому основной вектор изложения материала строится от социальной психологии личности к психологии больших социальных групп.
  9. Рабочая программа социальная антропология наименование дисциплины по учебному плану Код дисциплины по учебному плану

    Рабочая программа
    Цель курса – сформировать представление студентов о предмете социальной антропологии, рассмотрение этапов формирования антропологического знания, его методов, форм, основных понятий и представителей; исследование взаимосвязей «общество-социальные

Другие похожие документы..