Книга вторая

Юрий Рязанов

В хорошем концлагере

Трилогия

Том III

ОДИГИТРИЯ

(ПУТЕВОДИТЕЛЬНИЦА)

Книга вторая

Издание второе, исправленное и дополненное

Екатеринбург

2010

УДК 821.161.1(081)

ББК 84(2Рос=Рус)-44

Р99

Издание выходит с 2009 года

Рязанов, Ю.М.

Р99 В хорошем концлагере : в 3 т. / Ю. М. Рязанов.– 2-е изд., испр. и доп. – Екатеринбург, 2009–2010.

Т. 3: Одигитрия (Путеводительница). Кн. 2. – Екатеринбург : Изд-во АМБ, 2010. – 420 с.

ISBN 978-5-8057-0726-2

Над двумя книгами «Одигитрии» автор работал почти сорок лет. Вернее, в последние годы собрал многое из уже опубликованного, кое-что написал заново и впервые представляет на суд читателя.

В основной повести, заголовок которой и дал название обеим книгам, рассказывается о поиске автором уникальной энкаустической1 иконы, волею судьбы оказавшейся в лихие, разбойничьи годы XX века на Урале, о тех, кто имел к ней какое-либо отношение, о помогавших и противодействовавших этому розыску, о жизни и нравах коллекционеров и о многом другом, имеющем практическое значение – особенно для начинающего собирателя.

УДК 821.161.1(081)

ББК 84(2Рос=Рус)-44

ISBN 978-5-8057-0726-2 © Рязанов Ю. М., 2010

© Оформление. АМБ, 2010

Один из постулатов идеологии фашизма состоял в том, что достаточно в завоёванной стране уничтожить все памятники культуры, как её население уже через два поколения прекратит своё существование как нация.

Бузычкин В. // Московские новости. 1987. 21 июня (№ 25)

…Уничтожая памятники прошлого, то есть материальную культуру народа, мы лишаем себя, по точному выражению академика Дмитрия Сергеевича Лихачёва, будущего.

Кто знает, куда выведет эта кривая дорога вандализма и тотального разрушения памятников древней русской культуры… Ещё мальчишкой я вычитал в дореволюционном фолианте «Человек и Земля», как возникали и исчезали уничтоженные варварами цивилизации минувших тысячелетий. Очень не хочется, чтобы подобная участь постигла нашу великую многострадальную Родину. Судьба её зависит и от нас с вами, уважаемые читатели, от всего общества и каждого человека в частности.

Сразу предупрежу: за нелёгкое дело вы возьмётесь, но в случае успеха Родина вас не забудет. Даже если имя и труд не будут оценены при вашей жизни и даже никогда – вы-то будете знать обо всём, что вами совершено. Ждать благодарности за содеянное добро – занятие бесполезное, и рассчитывать на него не следует изначально. Надо дело делать. Если за него и будут преследовать силы Зла.

С чего началась коллекция,

или

Копия Тихвинской Чудотворной иконы из города Карабаша

…В некоторых очерках я упоминал, почему взялся за собирание икон, с какой целью. Сейчас, очевидно, об этом необходимо напомнить вновь.

За семь лет до описываемого мною события в служебной командировке в небольшом городке Челябинской области я случайно обнаружил своеобразный клад. Вернее, то немногое, что от него уцелело.

…Выполнив свои редакционные дела, решил, да извинит меня читатель за сугубую бытовщину, помыться в бане. Сидя в предбаннике, разомлевший после парной, вслух восхитился новыми скамьями и шайками, умело сработанными из превосходного белого, без единого сучка, дерева, похоже липы.

Абориген, сидевший рядом, не замедлил ответить на мою похвалу:

– Из добротного матерьяла сделаны, из икон…

– Как – из икон? – удивился я.

И словоохотливый карабашец со знанием дела поведал: когда местные начальники с десяток лет назад закрыли церковь, то «всё барахло» (иконы и прочее) ликвидировали: тряпки сожгли, железяки, то есть утварь, ризы, сдали в утильсырьё, а всё изготовленное из дерева перевезли в склад горкомхоза – авось, на что сгодится – на разные нужды. Там всё и лежало несколько лет, пока кому-то из хозяйственников не пришла в голову «мудрая» мысль – употребить иконы «для обчей пользы»: тазы прохудились, ножки скамеек сгнили, полок провалился… Баня с дореволюционных времён не ремонтировалась.

– Иконы те до́бры были, баские2, больши́я и што помельче. Вот их на баню и пустили, всю агромадную кучу. Потому шайки да скамейки тоже баские получились – матерьял-то выдержанный, не то што счас на небель идёт – сырьё чуть не с лесосеки. Икона и через сто лет не рассохнется. Спасибо Фёдорычу, постарался на славу… Столяр наш… Горкомхозовский.

Меня откровения аборигена поразили. Побывав недавно во время очередного отпуска в московских музеях, подолгу любовался, наряду с картинами любимых художников-передвижников, произведениями древнерусской живописи. Могу откровенно признаться: открыл тогда для себя прекрасное искусство изографов3 прошлых веков. И вдруг слышу такое… Тем более что музейные иконы изумили меня своей необычной, казалось нерукотворной, почти фантастической, красотой. Я долго находился под впечатлением от увиденного. Хотя во многих из них не смог уловить или понять глубинный, скрытый смысл. Они были написаны, очевидно, по каким-то другим законам изобразительного искусства, нежели живописные полотна передвижников и советских художников, репродукции картин которых я вырезал ещё с мальчишеских времён из журнала «Огонёк» и хранил в папках, просматривая неоднократно. С иконами – другое дело. Все они мне очень понравились своей оригинальностью, и я проникся к ним уважением. Даже любовью. Вдобавок они выглядели не только совершенными произведениями искусства, но и историческими памятниками. Если карабашские иконы были такие же «баские», как те, которыми я наслаждался в московских музеях, простаивая подолгу возле них в немом восхищении, то зачем их уничтожать?! Неужели ради этих скамеек?

– По чьему распоряжению с ними так варварски обошлись? – спросил я.

– Как обошлись? – с недоумением спросил собеседник.

– Ну, уничтожили?

– Пошто – изничтожили? В дело пошли. Их же не в кочегарке спалили, а Фёдорыч небель сделал. Сами видите, каки добротны веши. Приятно мыцца. Как в раю!

Далее препираться с аборигеном было бессмысленно. Вырисовывалась новая тема для материала в областную газету. Я даже не усомнился, что такую статью примут. На всякий случай у собеседника уточнил, где находится горкомхоз.

То, что я узнал на следующий день, меня зацепило, как говорится, за живое.

В редакции местной городской газеты мне удалось выспросить у коллег некоторые подробности той антирелигиозной «акции». За уточнениями тут же обратился к одному ответственному «товарищу» из горкомхоза, который несколько лет назад принимал непосредственное участие в ликвидации церкви. Всё свершалось, оказывается, «по закону, по велению более высоких партийных инстанций – из области». Расследование предстояло продолжить в Челябинске. Но появилось сомнение, удастся ли мне что-то существенное истинное, изобличающее Зло раскопать? Решил всё же попытаться добраться до истины. Каким же наивным, слепым я тогда был!

…В конце шестидесятых – начале семидесятых я воображал себя убеждённым коммунистом, хотя в компартии никогда не состоял. Срок пребывания в комсомоле закончился, когда вкалывал слесарем на заводе в городе Ангарске, откуда уехал в пятьдесят четвёртом бывшим зеком и вернулся в пятьдесят седьмом, отслужив ещё один срок – в армии – яростным комсомольцем и активным рабкором. Про себя торжествовал, можно сказать – ликовал, предвкушая скорое наступление так называемого светлого будущего. Трудился, не щадя своих сил, строго относясь к себе и другим, бичуя недостатки в фельетонах и критических материалах, публиковавшихся в городской газете с красивым боевым названием «Знамя коммунизма».

За эти выступления меня в парткоме завода чурались и, когда я принёс заявление с рекомендациями бригадира, цехового партгрупорга и ещё нескольких коммунистов-работяг (слесарил я с увлечением, не прогуливал и вообще вёл себя как полагается передовику производства, вдобавок в ШРМ4 учился, в газетах часто публиковался). Но когда заявление с просьбой встать в ряды коммунистов попало в руки начальства, то получил отказ: дескать, рановато тебе в партию, продолжай идейно работать над собой. И я продолжал. Ретиво. Свято верил в непогрешимость великих дел, проводимых руководством КПСС. Все, кто не разделял этих единственно правильных воззрений, становились моими идейными противниками. Среди последних, как это ни парадоксально для меня выглядело, оказывались часто и члены КПСС.

У меня даже сложилось убеждение, что все безобразия, хозяйственные и политические, творятся на местах мелкими бесстыжими, жуликоватыми лжепартийными чиновниками, обманными путями пробравшимися в ряды истинных ленинцев, с разоблачениями пакостных делишек которых я нередко выступал в местной прессе, что, разумеется, не могло остаться незамеченными ими. Но меня, наверное, ещё не занесли в проскрипционные списки, и явных преследований со стороны партруководства я не ощущал. Хотя, полагаю, уже тогда мои «критиканские» выступления могли подшиваться в персональное «личное дело».

…А мелкое жульё, что копошилось на сборищах в Челябинском клубе коллекционеров, у меня вызывало иногда предрвотное состояние. Мразь какая-то! Подобных жалких субъектов, крохоборов и ничтожеств, я вынужден был наблюдать в концлагерях. Удручающая аморальность и мизерность духовных интересов! Я готовился совсем к иному.

Если б тогда мне предложили поступить в карательные органы, чтобы бороться со всей этой нечестью, без малейшего сомнения согласился бы и выполнил свой долг добросовестно и жёстко. Надо очень серьёзно и бескомпромиссно бороться за коммунизм, чтобы победить, чтобы он восторжествовал.

Однако жизнь, напичканная парадоксами, распорядилась иначе: карательные органы вскоре после того, как я стал «свободным» человеком, упорно и в течение очень длительного времени, без передышки, преследовали не их, а меня. Через четверть века я едва опять не оказался в тюрьме по новому и тоже ложному обвинению. Но это, как говорится, уже ария из другой оперы с названием «Листок пергамена».

…А сейчас в славном граде Карабаше я сидел в чиновничьем кабинете напротив упитанного, с холёной, в моём понимании – барской, физиономией, партбоссика районного масштаба, который вальяжно, откровенно снисходительно беседовал со мной. Я же пытался выяснить, зачем они уничтожили иконы, среди которых могли оказаться произведения, достойные музея, и не исключено – даже столичного.

Собеседник старался быть не очень-то разговорчивым, будто пытался что-то утаить, и это меня насторожило. Моя журналистская дотошность не понравилась собеседнику, но, поскольку он мнил себя неуязвимым, защищённым, как речная беззубка5, с крепкими створками (красными корками «вездехода»6), то не стал препятствовать и разрешил побеседовать с работниками горхозскалада. Позвонив кому-то по телефону, он распорядился: к вам заявится газетчик, расскажите ему про эти… ну, из чего сделали баню. Он избежал употребления слова «иконы». Мне показалось – умышленно. Чуждое слово. Возможно – враждебное. Антисоветское. Не знал он и того, что из икон не «сделали баню», а лишь соорудили инвентарь для неё.

– Если что-нибудь уцелело, пусть покажут, – подсказал я партначальнику, и тот повторил мои слова, вероятно, своему подчинённому, висевшему на противоположном конце телефонного провода. Машинально повторил. Не подумав о последствиях своего распоряжения.

Начальнику, которого я настырно дожимал, изрядно надоев расспросами, и в голову не пришло, какое благо он сотворил для меня и государства, произнеся последнюю фразу в беседе с завгорхозскладом.

Когда я в тот же день добрался до этого склада и встретился с заведующим, мне оказали, неожиданно, самый радушный приём. Вот что значит слово партбоссика!

В разговоре с завскладом выяснилось, что несколько икон, кажется, уцелело, когда их извлекали для изготовления банной утвари. Помешали метёлки. Обычные мётлы из древесных прутьев. Под ними остались погребены несколько каких-то образов. Их поленились тогда извлечь из-под завала.

– Что если их сейчас раскопать? – напористо поинтересовался я.

– Это невозможно, – коротко ответил заведующий. – Посмотрите, сколько их? Мильён!

Я видел: гора в два человеческих роста. И во всю ширину помещения. Но решился настоять на своём.

– У меня рабочие важным делом заняты. Нет никого… – отнекивался начальник.

– Всё сделаю сам, – вырвалось у меня.

– Да что вы! – ухмыльнулся начальник. – Тут неделю вкалывать бригаде…

– А если – по-стахановски? – подначил я. – За одну смену?

– Ничего не получится, – уверенно отказал хозяин склада. – Только расшвыряете.

– Давайте – на спор! Что добуду – мне достанется. Не смогу – бутылку ставлю. Неустойка.

Заведующий нехотя согласился, разумеется не веря в успех моей стахановской вахты.

Склад представлял из себя весьма обширное помещение, заполненное различной горкомхозовской всячиной, – шириной шагов в десять или более. В огромные двухстворчатые ворота могли свободно въехать два, бок о бок, грузовика. А какова длина склада, я даже затруднился определить. Вся дальняя часть помещения под крышу завалена мётлами. Вероятно, несколько тысяч. Их с лихвой хватило б, если каждому жителю городка вручить по одному орудию производства и, например, устроить глобальный коммунистический субботник, подмести всю округу. Ни единой пылинки не осталось бы не только в самом Карабаше, но и в окрестностях. Хотя город выглядел грязным.

Завскладом поглядывал на меня с лукавой усмешкой: дескать, вляпался.

Чтобы не утомлять читателя, скажу лишь: весь следующий день, с раннего утра, я разгребал метёлочные залежи. И хотя на дворе стоял зябкий октябрь, мне быстро стало жарко: сначала пришлось скинуть пальто, за ним – пиджак, и в одной рубашке, мокрый, я вкалывал, как и обещал заведующему, целый день, отказавшись от перерыва на обед. Так, будучи зеком, вкалывал на штрафняке в пятьдесят втором или третьем, только мороз стоял в камкарьере под минус сорок – обычная рабочая для Красноярского края температура в январе.

Завскладом уже намеревался запирать свои закрома, когда я добрался-таки до торцевой стены, к которой и были прислонены три иконы: две – приблизительно метр на семьдесят сантиметров каждая, последняя – полметра на сорок.

  1. Книга вторая (3)

    Книга
    «Мне хочется как раз коснуться положения науки в России. Мне кажется, здесь не сознают того огромного дела культурного, которое сделано. Сделано при страданиях, унижениях, гибели.
  2. Книга вторая (20)

    Книга
    Католическая философия (в том смысле, в котором я буду применять этот термин) - это философское направление, господствовавшее в европейской мысли со времен Августина до эпохи Возрождения.
  3. Книга вторая (18)

    Книга
    Искренность подкупает. А в театральном искусстве ей принадлежит едва ли не решающая роль. И на вступительном экзамене в театральную школу и при воплощении сложнейшего образа мировой драматургии прославленным мастером первое, что привлекает,
  4. Книга вторая (26)

    Книга
    - Ушел! Ушел. А я проморгала, проворонила, дура старая! - Клара Хюммель в ярости пнула ни в чем не повинную табуретку. - Мой грех, Аля, недоглядела! Недооценила.
  5. Книга вторая вершина и кризис аттического духа

    Книга
    Эсхил пережил эпоху тиранов еще ребенком, он возмужал при молодой демократии, быстро покончившей после свержения Писистратидов с притязаниями знати на власть.
  6. Книга вторая: Гнев Дракона

    Книга
    Быстрый ветер не продолжается все утро, сильный дождь не продержится весь день. Кто делает все это? Небо и земля. Даже небо и земля не могут сделать что-либо долговечным, тем более человек.
  7. Книга вторая (5)

    Книга
    Очнувшись, Фродо обнаружил, что лежит в постели. Вначале он решил, что проснулся поздно, после длинного неприятного сна, который все еще частично владел его рассудком.
  8. Книга вторая (6)

    Книга
    Марий Младший [1] в одних случаях выступал как сын Марса, в других - как сын Венеры.
  9. Книга вторая (7)

    Книга
    Вторая книга воспоминаний А. А. Громыко содержит обширный и многоплановый жизненный материал. Автор размышляет о проблемах войны и мира, об «американском направлении» советской внешней политики, о дипломатическом искусстве, о встречах
  10. Книга вторая (8)

    Книга
    Моим лучшим другом стал Мюнхгаузен. Ну да, тот самый, барон! Мы понимали друг друга без слов, к тому же, его истории импонировали мне своей глубокой жизненной правдивостью, особенно рассказ, как он вытащил себя из болота за волосы.

Другие похожие документы..