Умка (Фантастика в русской дореволюционной литературе) просветительская утопия в начале века одоевский и его 4338-й год

В.А.Ревич

Не быль, но и не выдумка

(Фантастика в русской дореволюционной литературе)

История литературы входит полноправной частью в сегодняш­ний литературный процесс, развитие невозможно без установления преемственности, без выяснения традиций. Но правомерно ли говорить об истории русской фантастики? Существовало (а может быть, и сейчас существует) мнение, что в нашей стране за редки­ми и нетипичными исключениями фантастики не было вообще. Такое суждение высказал в свое время Е. Замятин в книге «Гер­берт Уэллс»: «...Образцов социальной и научной фантастики почти нет; едва ли не единственным представителем этого жанра ока­жутся рассказ «Жидкое Солнце» Куприна и роман «Красная Звезда» Богданова, имеющие скорее публицистическое, чем ху­дожественное значение».

Категоричность этого заявления — результат неосведомлен­ности; из книг русской дореволюционной фантастики можно со­ставить довольно приличную библиотеку. Не следует, конечно, ударяться, как это делают некоторые из «фантастоведов», в дру­гую крайность и объявлять дореволюционную фантастику яркой и заметной ветвью великой русской литературы. Это, конечно, не так, в ее ослепительном сиянии отдельные фантастические блестки легко могли затеряться и действительно затерялись. Предлагаемая читателю брошюра вовсе не ставит целью доказать, что советская фантастика смогла многое позаимствовать из литнаследства своих предшественников, что ей не пришлось почти все начинать с ну­левой отметки. Серьезной и непрерывающейся «фантастической» традиции в русской литературе действительно не существовало. Своих жюль-вернов и уэллсов у нас и вправду не было. Так же как не было более или менее «серьезной» приключенческой, в частности детективной, литературы. Можно высказать несколько предположений, почему так произошло, почему возникли «белые пятна» на карте русской литературы, которая по остальным на­правлениям занимала ведущие позиции в мире. Боюсь, однако, что предположения не выйдут за ранг умозрительных рассужде­ний, их можно легко доказывать и легко опровергать.

Едва ли стоит тревожить тени Менделеева, Лобачевского, Меч­никова, Лебедева, Павлова или Циолковского, чтобы доказать, что опорные пункты научно-технического прогресса располагались и на нашей территории. Был и интерес читающей публики. Произведе­ния Эдгара По, Жюля Верна, Герберта Уэллса переводились «с ко­лес» и пользовались в России популярностью, вероятно, превы­шающей популярность этих писателей на их родине. А большой отечественной фантастики все же не было. Видимо, действовал целый комплекс причин, из которых не последнее место надо от­вести подавляющему влиянию таких гигантов, как Толстой, До­стоевский, Чехов, утвердивших главной темой русской литературы нравственные искания мятущейся души. Были, наверно, и трудно учитываемые случайности литературного процесса, и это лучше всего доказывается тем, что после Октября 1917 года буквально за несколько лет родилась мощная и своеобразная школа фанта­стики. Пробел был заштрихован.

Тут может возникнуть вопрос: есть ли смысл в свете всего сказанного ворошить прах двух-трех десятков прочно и чаще всего заслуженно забытых книг? Смысл, мне кажется, все же есть. Во-первых, исторические аналогии всегда поучительны и любопыт­ны, особенно когда речь заходит о произведениях, содержащих прямой футурологический прогноз. А во-вторых, при нынешнем увлечении фантастикой в таком обзоре есть и непосредственный интерес: узнать, что же в данной области совершили предшествен­ники, что они сумели предвосхитить.

Есть еще один аспект в изучении русской фантастики. Она с особой стороны характеризует состояние общественной мысли. Но здесь же скрывается и главная трудность обозрения. Невозможно, разумеется, писать об отдельных произведениях, вырывая их из контекста общего состояния литературы, философии, публицисти­ки данного периода, но и, понятно, невозможно в столь специа­лизированной брошюре давать каждый раз развернутые харак­теристики отдельных десятилетий или подробно задерживаться на противоречиях мировоззрения тех или иных писателей. Остается надеяться, что общее представление о русской литературе XVIII— XIX веков читатель имеет и знает, например, хотя бы из школь­ного курса, кем был Фаддей Булгарин и какую он играл роль во времена Пушкина и Одоевского, что позволяет ограничиваться са­мыми необходимыми краткими сведениями.

И еще одно, как говорили в старину, предуведомление. Фан­тастика — область пограничная, в ней чисто литературное тесно перемешано с научным, философским, политическим... Поэтому разговор о фантастике всегда имеет тенденцию превратиться в политико-экономический трактат. Говорить о фантастике, не затра­гивая мировоззрения авторов, разумеется, немыслимо, но насколь­ко возможно автор старался придерживаться рамок литературо­ведческого обзора.

ПРОСВЕТИТЕЛЬСКАЯ УТОПИЯ

Если под фантастикой понимать любую выдумку, любое нару­шение пропорций действительности, зафиксированное в художест­венной форме, то ее дальние истоки следует искать не только в средневековой, в данном случае древнерусской, литературе, но и еще дальше — в фольклоре, который, собственно говоря, фанта­стичен от начала до конца. Несомненно, что фольклорные жанры, в частности сказки, были предшественниками современной фанта­стической литературы. Думаю, однако, что подобные рейды к сверхдальним подступам имеют большую ценность для специаль­ных исследований, нежели для популярных брошюр. В рамках поставленных задач непосредственный интерес могут иметь лишь произведения, которые как-то корреспондируются с современными представлениями о фантастическом, т. е. когда автор, описывая небывалое, чудесное или даже сверхъестественное, отдает себе отчет, что это именно чудесное и сверхъестественное, и обыкновен­но старается объяснить иррациональное рационально, пусть даже самым поверхностным образом, например, объявив, что чудеса ге­рою просто приснились. Такая фантастика, в которой в той или иной степени присутствуют элементы научного мышления (детальное выяснение меры этой научности отвлекло бы нас слишком далеко), могла зародиться только в эпоху Просвещения.

Попробуем без дальнейших разговоров отыскать в русской литературе первое произведение, которое хотя бы отчасти подхо­дило под современные признаки фантастического жанра. Сосредо­точив наши поиски на середине XVIII века, начале новейшей рус­ской литературы, мы довольно быстро, хотя и с некоторым удив­лением, обнаружим, что она и начиналась как литература фанта­стическая или, точнее, утопическая. Под словом «начиналась», я прежде всего имею в виду организационную сторону литератур­ного процесса. В 60-х годах XVIII века резко увеличивается ко­личество печатных изданий. Если в 1725—1755 годах для пересче­та ежегодно выпускаемых беллетристических книг хватило бы пальцев одной руки, то с 60-х годов стали появляться десятки на­званий, а с 80-х уже и сотни. В это же время начинается деятель­ность крупнейшего издателя XVIII века Н. И. Новикова, выходят первые журналы. Вокруг них складывается круг литераторов, ко­торых мы вправе уже считать профессиональными писателями;

Херасков, Сумароков, Левшин, Чулков, Эмин, затем Фонвизин, Крылов, Карамзин, Державин, Радищев... Разумеется, я не претен­дую на полноту даже в перечне, иначе пришлось бы говорить еще об очень многом, например, о той роли, которую сыграл в раз­витии русской литературы М. В. Ломоносов. Не меньшее значение имело и то, что постепенно появляется новый, демократический, разночинный читатель.

Русская беллетристика того времени складывалась под силь­ным воздействием французских просветителей — Вольтера, Руссо, Монтескье... Наши книги тоже были философско-нравоучительными. А для такого содержания утопическая форма подходила как нельзя лучше. При этом никакого значения не имело, происходит ли действие на неизвестном острове, куда попадает разбитый кораблекрушением корабль (любимый прием авторов утопий), либо в какой-нибудь и впрямь существовавшей стране, вроде Древнего Рима. Совершенно очевидно, что автор не ставил себе целью воспроизводить историю хотя бы в малой степени и Рим в данном случае — всего лишь псевдоним острова Утопия. Писатели и сами прекрасно отдавали себе в этом отчет. Михаил Херасков так характеризовал свою повесть «Нума, или Процветающий Рим»: «Сия повесть не есть точная историческая истина,— она украшена мно­гими вымыслами, которые, не уменьшая важности Нуминых дел, цветы на ней рассыпают, — Нума здесь представляется, каков он был и каков мог быть».

Таких романов, повестей и драм, начиная с 60-х годов, было написано немало. Однако историю русской фантастики хотелось бы начать не с них, а с произведения, стоящего несколько особ­няком, но с сегодняшней точки зрения значительно более занима­тельного. Я имею в виду повесть Ф. Дмитриева-Мамонова, кото­рая под названием «Дворянин-Филосов, аллегория» вышла из пе­чати в 1769 году, а затем была переиздана в 1796 году в Смо­ленске.

За полной недоступностью для массового читателя этой кни­ги, как и многих других, о которых пойдет речь, позволю себе кратко изложить содержание, перемежая его цитатами, чтобы дать почувствовать своеобразие русского языка, коим пользова­лись литераторы того времени, в иных случаях сохраняя и старин­ную орфографию.

Итак, некий «Дворянин-филосов, имея время и способность рассуждать, к чему разум человека возноситься может, получил некогда желание сочинить план света на пространном месте своего селения. Он всегда почитал систему Коперника, сходною с де­лом, и для того предпринял тем планом подражать его системе». Поясню теперь современным языком, что именно затеял наш «филосов» от нечего делать. Он начертил в своем поместье ор­биты, обвел на них острова-планеты и населил их живыми сущест­вами, стараясь строго соблюдать масштаб в размерах как «пла­нет», так и обитателей. На Земле, например, у него живут му­равьи, на Сатурне — лебеди, а на Сириусе — страусы (строфокамилы). Правда, желание не отступать от научной точности сразу же привело хозяина поместья к некоторым затруднениям. Так, по его расчетам, получилось, что орбиту Сатурна пришлось бы отнести на 120 верст от центра круга, а «...как располагал он сей план для единого себя увеселения, то какое было бы увеселение искать Сатурн в такой отдаленности?» Вот и пришлось поступиться принципиальными соображениями.

Но это еще не фантастика. Фантастика начинается тогда, когда в один прекрасный день у философа собрались гости и получили чудесную возможность не только обозреть сию деревенскую мо­дель Вселенной, но и услышать разговоры разных «планетян». Для начала выяснилось, что муравьи — жители Земли — раздели­лись на черных и серых, расу господ и расу рабов. Черные дер­жали серых в подчинении демагогическими речами, ссылаясь на извечно существующий закон Верховного Муравья. Суть закона, как легко догадаться, в том, чтобы сносить черным «10 долю ва­шего имения». Когда же один серый мудрец осмелился запротес­товать, то — увы!— невежественные одноцветники не поддержали пророка в своем отечестве. В результате еретика ждал было ко­стер, но люди спасли его и даже дали возможность побывать на других планетах. Однако журавли на Юпитере и лебеди на Са­турне высмеяли эту невзрачную букашечку. И даже мудрые жи­тели Сириуса расхохотались над претензиями жителя Земли, хотя все же, так сказать, из соображений гуманизма остерегались, «чтоб не задавить его копытом, чтоб не утопить его в пыли и чтоб дышанием и движением крыльев не забросить его из виду».

Не трудно заметить сходство этой повести с вольтеровским «Микромегасом», в котором земные установления рассматривают­ся как бы под микроскопом огромными обитателями иных миров. Это «Микромегас» наоборот — не инопланетяне приходят к нам в гости, а земляне направляются к ним. Но в своих выводах «вольтерианец» Дмитриев-Мамонов идет дальше самого Вольтера. Автор подчеркивает ничтожество человека, мнящего, что он — перл создания; привлекает, однако, резкое осуждение «черных» угнетателей, которые названы мошенниками и обманщиками.

Таково первое произведение русской философско-сатирической фантастики. Первая же наша утопия была опубликована годом раньше. Это уже упомянутый «Нума, или Процветающий Рим» Ми­хаила Хераскова.

Как и все утописты, Херасков пытался изобразить «благопо­лучное» состояние общества, благо дела в крепостнической Рос­сии весьма способствовали сочинениям на подобные темы. Правда, сам Херасков с грустью сознает, что книга вряд ли окажет серьезное воздействие на умы. Но «ежели нет благополучных обществ на Земле, то пусть они хотя в книгах находятся и утешают наши мысли тем, что и мы со временем можем учиниться щастливыми».

Нума — это простой землепашец, которого граждане за его мудрость и справедливость решают пригласить на римский трон. Сначала он отказывается, но нимфа Егеря проинструктировала его, как нужно управлять государством, чтобы сделать подданных счастливыми. Правление Нумы позволяет Хераскову высказать ряд сентенций — советов царям, советов хотя и осторожных, но, в об­щем, достаточно мудрых. Например: истинная слава правителя «не всегда оружием приобретается; победоносные лавры часто кровию верных сынов отечества оплачены бывают; торжественные восклицания победителей не редко воплем вдов и сирот прово­жаются». Царь, по мнению автора, «слуга отечества», «отец своих подданных». Его главная цель — просвещение народа и мудрое законодательство. Правда, если подданные не доросли до понима­ния пользы законов, то «надлежит принудить их быть щастливыми, хотя они и не предвидят сего». Это уже более опасная рекоменда­ция, ибо, как известно, понимание истинного счастья у царей и их подданных не всегда совпадает.

В херасковском «Нуме» отразились идеи просвещенного аб­солютизма и надежды либерального дворянства в начале цар­ствования Екатерины II.

Советы царям давал не только Херасков, но и другие писа­тели, например, Федор Эмин в своей книге «Приключения Фемистокла и разные политические, гражданские, философские, физиче­ские и военные его с сыном своим разговоры; постоянная жизнь и жестокость фортуны, его гонящей» или Павел Львов во второй части «Российской Памелы». Конечно, это были достаточно благо­намеренные советы. Сама Екатерина, которая, как известно, тоже баловалась пером и даже издавала журнал «Всякая всячина», была не прочь пофилософствовать на тему о просвещенном государе. Однако порой в книгах названных писателей прорывались и сим­патии к угнетенному крестьянству, и протесты против социального неравенства, хотя им и было еще очень далеко до радищевского набата. «Там нет богачей и нищих, нет огорченных и обиженных» — так формулирует основной принцип «золотого века» П. Львов.

Утопия — также один из истоков современной фантастики — была, пожалуй, самым популярным жанром у пишущей и читаю­щей публики того времени. Немало выходило и переводных сочи­нений, в том числе Томас Мор. Исследователи общественных взгля­дов второй половины XVIII века обычно выделяют среди отечест­венных произведений подобного рода «Путешествие в землю Офирскую г-на С. ...швецкого дворянина», написанное князем Михаилом Щербатовым примерно в 1773—1774 годах. Это действительно во многих отношениях любопытный документ. Переоценивать его зна­чение, однако, не стоит, потому что князь не решился его опуб­ликовать и даже не закончил его, и «Путешествие» увидело свет лишь в самом конце XIX века, когда представляло уже только исторический интерес. Однако незаурядность этого крупного по­литика и публициста, который, по оценке Плеханова, «был во вто­рой половине XVIII века едва ли не самым замечательным идео­логом русского дворянства», привлекает внимание и к его сочи­нению.

«Путешествие в землю Офирскую» имеет все внешние призна­ки классических утопий и, несомненно, написано не без их влия­ния. Но есть и принципиальная разница: большинство западно­европейских утопий были по духу своему коммунистическими, Призывали к равенству, а сочинение князя Щербатова — это до­вольно редкий вид реакционной утопии, призванной сохранить существующие порядки. Конечно, с необходимыми исправлениями. Словом, автор рисует нам, какой бы он хотел видеть идеальную российскую монархию.

  1. Учебно-методический комплекс по дисциплине дпп. Ф. 14. Детская литература уд-04. 13-025 Д

    Учебно-методический комплекс
    Настоящий учебно-методический комплекс разработан для дисциплины «Детская литература», входящей в цикл дисциплин специализации. Она изучается студентами специальности библиотечно-информационной деятельности на 3 курсе в VI семестре

Другие похожие документы..