Умка (Фантастика в русской дореволюционной литературе) просветительская утопия в начале века одоевский и его 4338-й год

В СТРАХЕ ПЕРЕД ГРЯДУЩИМИ ПЕРЕМЕНАМИ

В большинстве же книг, несмотря на использование летатель­ных и иных аппаратов, авторы стремились не к воспеванию науч­ного прогресса. По своему идейному существу многие фантасти­ческие книги вовсе не имели безобидного научно-технического ха­рактера. Наоборот, их авторы пытались активно вмешаться в по­литическую и социальную злобу дня.

Предреволюционные годы были временем консолидации не только прогрессивных, но и реакционных сил. Одними из идео­логических выразителей этих сил были новые славянофилы. Уче­ники и соратники Победоносцева, Розанова, Константина Леонтьева, черносотенцы, которым даже вероискания Толстого и Достоевско­го представлялись чрезмерно революционными, они на разные лады защищали в сущности все ту же знаменитую уваровскую формулу, выдвинутую еще в царствование Николая I: «Правосла­вие, самодержавие, народность». Жанр утопии был активно двинут ими в ход для этого дела.

Первой, еще сравнительно умеренной ласточкой литературы подобного сорта был роман Н. Шелонского «В мире будущего», вышедший отдельным изданием в 1892 году. Роман этот резко распадается на две части. Первая — это довольно эклектический набор разнообразных научно-фантастических, главным образом жюль-верновских мотивов. Тут и таинственное завещание древне­го индуса, и путешествие на северный полюс на управляемом воздушном корабле, и детективные попытки американских желез­нодорожных королей помешать успешному полету этого корабля, и охота на плезиозавров во внутренностях Земли. Не знаю, было ли открытием автора состояние анабиоза («временной смерти», по терминологии Шелонского), погрузившись в которое герои, «не портясь», переносятся в Россию XXX века.

В книге немало довольно метких попаданий. Телевидение («телефот» — даже название похоже), нетканые ткани, фотопечать, туннель под Ла-Маншем (правда, разрушенный во время послед­ней войны), победа над гравитацией, есть даже намеки на такое состояние вещества, которое мы ныне называем плазмой, и т. д. Но главного свойства научно-технического прогресса — его по­стоянного ускорения — не сумел предсказать ни один старый фантаст. Отсюда опять-таки и возник срок в 1000 лет.

На этот раз нельзя сказать, что налицо лишь научно-техниче­ский прогресс и никакого социального. Напротив, общественная жизнь изменилась очень сильно. Но как?

Немцев или итальянцев автор попросту убрал из мировой ис­тории, зато союз России с Францией дает необыкновенные плоды. Эти народы достигли духовного и социального совершенства, ко­торое заключается в понимании того, что человек, чтобы быть свободным и счастливым, не должен ни от кого зависеть и ни у кого просить помощи. Поэтому они ликвидировали города, вернулись к землице, живут большими общинами-семьями, ведут хозяйство натуральное, все делают сами — и пропитание, и одежду, и даже книги каждая семья печатает самостоятельно. Правда, возврат к патриархальности произошел на высоком научном уров­не, и они вовсе не сохой ковыряют свои надельчики. Непонятно только, как может развиваться наука при такой системе, ведь для нее же нужны общественные учреждения, институты, например? Но главное в жизни этих людей, живущих в полном довольстве, но в суровой простоте,— нравственное самоусовершенствование, основой которого служит вера. Естественно, православная.

Молодого русского путешественника и девушку, попавших в XXX век из XIX, венчает традиционный бородатый батюшка. Дело происходит в Москве, куда героев доставили на антигравитацион­ных кораблях. Бывшая столица встретила их перезвоном «сорока сороков» колоколов, а самым величественным зданием, поразив­шим их воображение, был «Храм Всея Руси», построенный миллио­нами людей, так сказать, по винтику, по кирпичику. Какой-нибудь благообразный самодержец такой стреме тоже не помешал бы.

Англию и Америку автор сохранил на карте мира, но сделал их «нецивилизованными», что заключается в сохранении этими странами капиталистического строя с его продажностью, погоней за наживой, богатством и нищетой, милитаристскими устремления­ми и т. д. Таким образом буржуазный Запад тоже резко осужден, а что ему противопоставляется, уже ясно.

В 1900 году на стол читателя ложится фантастическая повесть о делах будущего — «За приподнятой завесой». Что же увидел ее автор А. Красницкий, заглянув за эту завесу в конец нашего сто­летия? Он увидел там многое, но это многое весьма мало отли­чалось от того, что окружало автора в конце XIX века...

Но прежде всего надо еще раз задать себе вопрос: а стоит ли вообще вспоминать о таких книгах? Я думаю, что стоит, хотя бы вот почему. Они ведь имеют прямое отношение к истории русской мысли, отражая, в частности, идеалы тех классов и групп, с которыми вели борьбу прогрессивные писатели и публицисты в преддверии близящейся революции. Из того же Красницкого можно узнать, какое будущее готовили нам господа монархисты и панслависты, если бы их вскорости не смыла революционная волна.

Итак, по Красницкому, экономическое положение масс (неиз­вестно почему) настолько улучшилось, что «вместе с этим поряд­ком поредела масса пролетариата; капитал жил в полном согла­сии и дружбе с трудом; рабочий вопрос более не принимал ост­рой формы; стачки и забастовки отошли в область преданий...»

Подлинные сыны России ходят только в кафтанах, рубахах навыпуск и шароварах, заправленных в сапоги. Автор отдает себе отчет, что истинный хозяин России не монарх, а самый богатый человек на свете: этакий русский Крез — Иван Иванович Иванов.

А вот и кредо этих витязей: «Братство, равенство, свобода — непроходимые глупости, погремушки, которыми утешаются пол­зунки-дети и выжившие из ума старики». Так прямо и сказано.

В. Одоевский тоже верил в миссию России, но он справед­ливо считал, что Россия станет во главе цивилизованного мира как самая передовая, самая просвещенная держава. А здесь? Конечно, от такой книги смешно ожидать, чтобы в ней шла речь о научно-техническом прогрессе. Синхрофазотроны не ужились бы со смазными сапогами. По Красницкому, наивысшее достижение техники конца XX века — три летательных аппарата, цилиндры с крыльями. Увидя их, русское православное воинство испуганно крестится: «С нами крестная сила! Да что же это такое?»

В сочинении Сергея Шарапова «Через полвека» (1902) день указан точно — 7 октября 1951 года. В этот день просыпается в Москве герой романа, «усыпленный искусством индийских лека­рей» Ненависть автора к любым изменениям и любому прогрессу просто потрясает. Авторской волей он ликвидировал не только автомобили, заменив их снова лошадками, но даже и велосипеды, так как они увеличивали число нервных расстройств и даже было обнаружено «некоторое как бы одичание среди пользовавшихся ими». (Помните чеховского Беликова, который тоже шарахался от велосипедов?) Есть, конечно, и государь император, и дворянство. Страна благоденствует потому, что в ней возрожден древний церковнообщинный строй. Автор с упоением описывает домо­строевскую мораль, которая наконец-то восторжествовала в Рос­сии хотя бы под его пером.

Таковы мечты ретрограда, совершенно обезумевшего в пред­видении надвигающихся перемен.

В 1907 году появилась книга Ив. Морского «Анархисты буду­щего (Москва через двадцать лет)». Обратите внимание на то, как резко уменьшились сроки! До отдельного издания роман печа­тался в кадетской газете «Утро» под названием «В тумане буду­щего». Но будущее автора не особенно волнует, он врезается своей книгой-фельетоном в кипение политических страстей, опери­руя современными ему именами и понятиями.

Итак, Москва 1927 года, очень напоминающая Москву 1907 го­да. Десятая государственная дума, возглавляемая, разумеется, ка­детами, разные политические партии, направления. Среди них, на­пример, демонисты, которые стремятся очистить мир с помощью зла. «На одном из островов Атлантического океана два года тому назад была торжественно открыта социал-демократическая респуб­лика»...

Читать подобные опусы сейчас смешно и поучительно. Наши враги, чувствуя силу социалистических идей, предпринимали всяческие попытки ограничить, принизить их. Видимо, автор и в самом деле мечтал загнать социализм на атлантический островок.

НА КОРОТКОЙ НОГЕ С ПОТУСТОРОННИМИ СИЛАМИ

Другая группа книг 1890—1900-х годов занялась углубленным рассмотрением потусторонних проблем. Их главные герои — при­зраки, астральные тела, мертвые невесты — ламбии и тому подоб­ная белиберда. Направление это приобрело столь сильный размах, что, пожалуй, может считаться одним из тех многочисленных «измов», которыми пестрила тогдашняя литература. Произведения подобного толка уже встречались нам у Одоевского, у Тургенева, но только сейчас пляска загробных теней превратилась в настоя­щий шабаш. Конечно, даже к этой теме могут быть различные подходы. А. Амфитеатров в романе «Жар-цвет» (1895) рационали­стически объяснил леденящие душу описания простым сумасшест­вием героя.

Другой автор А. Зарин в рассказе «Дар сатаны» использовал появление призрака в сатирических целях. Герой оказал умерше­му джентльмену услугу, за что получил в подарок снадобье, позволяющее «слышать» чужие мысли. Ход, сотни раз встречающийся впоследствии в научной фантастике, где эта же способность дается герою с помощью каких-нибудь полупроводников, спря­танных под прической, А цель обычно бывает одной и той же. Герой убеждается в лицемерии, двоедушии окружающего мира. А. Зарин циничен, он не пощадил никого — ни друзей, ни невес­ту, ни сослуживцев своего героя, В мире вообще нет порядоч­ных людей. Удостоверившись в этом, герой со злости швыряет склянку с препаратом в окно. «А в это время под окошком проходили молодые люди, только что вступающие в жизнь. Они возвращались с товарищеской пирушки и продолжали с жаром гово­рить об идеалах, о торжестве правды, о готовности пострадать за нее; давали жаркие обеты всю жизнь посвятить добру и служению ближнему — и вдруг, приостановившись, при свете фонаря, взглянули в глаза друг другу и... громко расхохотались».

Однако большинство «исследователей» мистического подходи­ло к своему предмету, так сказать, всерьез. Это не значит, разумеется, что они обязательно верили в загробную жизнь, а впро­чем, может, и верили, кто их ведает. Обычно местом действия таких произведений было не родное отечество — где-нибудь за горами, за долами, предпочтительно в Индии А. Амфитеатров даже язвил; «Да как-то все подобные чудеса совершаются в Индии... это принято... это хороший тон сверхъестественного».

Характерный «индийский» роман — «Ариасвати» Н. Соколова. Мелкопоместный костромской дворянин с помощью построенного им гиппогрифа, аэростата с электромоторами (неизвестно откуда берущими энергию), попадает на остров в Индийском океане, где открывает заброшенный храм, между прочим освещаемый электричеством. В храме том покоится неизвестно как сохранившееся тело красавицы, а рядом лежат алюминиевые таблички с пись­менами, видимо, содержащими, как догадываются герой и читатель, инструкцию по оживлению. В конце концов выясняется, что это алфавит ариев — общих предков индийцев и славян. Ге­рой тут же устремляется на остров, но, к его разочарованию, Ариасвати уже оживлена местным странником.

Но подлинным и признанным лидером этого направления была Вера Крыжановская, подписывающаяся также кокетливым псевдо­нимом Рочестер.

Как-то так уж получилось, что бульварная, обывательская литература тех лет символизирована главным образом тремя жен­скими именами: Чарская, Вербицкая и Крыжановская. Все три пи­сательницы были весьма плодовиты, каждая из них сумела выпу­стить многотомное собрание сочинений, несмотря на сравнительно короткий срок литературной деятельности и еще меньший — их бешеной популярности.

В. Крыжановская специализировалась на исторических и «оккультических» романах. Надо ли, стоит ли причислить ее книги к фантастике? Дело в том, что внешне, по форме эти книги напи­саны вовсе не как религиозные апокрифы, а как самая настоящая научная фантастика. Да, да. Страницы ее книг пересыпаны «науч­ными» объяснениями самых сверхъестественных вещей. Вот, к при­меру, как один маг объясняет другому, новичку, принцип действия волшебной палочки, одним движением разрушающей гранитные Скалы. «Страшная сила, которая привела тебя в такое недоумение,— не что иное, как вибрационная сила эфира, а умение вла­деть ею таит в себе скрытый смысл всех физических сил... Звуки, вызванные в известном объеме и сочетании так, чтобы они могли дать эфирные аккорды, путем распространения своих тонических соединений, проникают во все, что им доступно». Ну, скажите на милость, разве здесь есть что-либо чудесное? Просто овладение скрытыми силами природы, не больше. Кроме того, не надо ду­мать, что традиции Крыжановской совсем уж мертвы. Как это ни странно, но в некоторых новейших произведениях иногда прослу­шиваются знакомые «эфирные аккорды».

Венцом творчества Крыжановской были пять составляющих еди­ное целое романов о «запредельном» мире: «Эликсир жизни», «Маги», «Гнев божий», «Смерть планеты», «Законодатели». В пре­дисловии к первому из них авторша прямо намекает на то, что господь дозволил ей, именно ей, Вере Крыжановской, заглянуть в щелочку дверей в невидимое, дабы она могла поделиться репортажными откровениями со страждущим и одновременно погряз­шим в грехах человечеством.

Произведений, которые на том же жанровом ринге сража­лись бы с подобной мрачной, пессимистической, а то и без затей мракобесной фантастикой было очень мало. Эта задача станет главным делом уже советских писателей: Однако несколько про­изведений можно вспомнить, прежде всего принадлежащих перу Александра Ивановича Куприна.

Если бы после Гоголя нам потребовались еще доказательства, что и «чертовщина» может прекрасно послужить доброму делу в умных и талантливых руках, то их нам может дать отличная по­весть Куприна «Звезда Соломона», написанная перед самой рево­люцией. Пропитанная тонким, как аромат хороших духов, купринским юмором, повесть эта интересна по ряду причин,

Маленький чиновник, благодаря своей способности разгады­вать криптограммы и ребусы, сумел воспроизвести кабалистиче­скую формулу, секрет которой царь Соломон унес с собой в могилу. И теперь исполняется любое желание молодого человека. Точнее, почти любое. Между прочим, очень существенное «почти». Все его попытки нарушить с помощью нечистой силы законы при­роды не приводят к успеху. Все, что осуществляется по его жела­нию, получает объяснение, как результат необыкновенно удачного для него стечения обстоятельств. Если, например, он желает, чтобы самая незаметная лошадка пришла на скачках первой, это происхо­дит не потому, что она вдруг обретает крылья, а потому, что фа­вориты поломали себе ноги, споткнулись, с них попадали жокеи и т. д. Словом, герой всегда вытаскивал невероятный шанс — один на миллион, который мог бы произойти, но лишь в принципе...

Все, что происходило с купринским Иваном Степановичем, весьма напоминает то, что происходило с мистером Фодерингеем, героем рассказа Уэллса «Чудотворец». Есть у Куприна и Уэллса один прямо совпадающий эпизод; не знаю, случайное это совпа­дение или нет. И тот и другой чудотворцы пробуют остановить вращение Земли. Но так как Фодерингей в силу своего невежест­ва забыл дать руководящие указания насчет предметов, находя­щихся на поверхности планеты, они — дома, деревья, люди — не­медленно были сорваны с мест силой инерции, все рухнуло и по­летело в тартарары. Пришлось срочно давать задний ход и обрат­ным приказом восстанавливать статус-кво, То же происходило и в повести Куприна. Но писатель не оставил без объяснений эпизод, который люди не могли бы не заметить. Для окружающих это был внезапно налетевший чудовищной силы ураган. Мало того — такой ураган действительно пронесся под Москвой и в Москов­ской области в 1904 году. Так создается реальная атмосфера фан­тастического или даже сказочного действия, создается психологи­ческая достоверность повествования.

Выводы, к которым приходят оба писателя, схожи. Никакого счастья их героям чудесный дар не принес, наоборот, вопреки своим желаниям они повсюду сеяли горе, насилие и зло. Они сами, по собственной воле, с радостью расстаются с даром са­таны. Никакие чудеса людям не нужны, и без них порядочный человек может сделать немало хорошего, даже если он всего лишь мелкая сошка. Именно таков Иван Степанович, выписанный Куприным с обычным для него мастерством. Тихий, скромный, добрый делопроизводитель, правда вопреки литературной тради­ции не забитый, не ничтожный. И в минуты своего возвышения, когда он обладает такой властью, как никто в мире, он остается таким же добрым и порядочным. Даже у прислуживающего ему черта он вызывает чувство уважения и изумления: другой бы на его месте залил землю кровью, потребовал бы себе несметных богатств и неслыханных раскрасавиц...

  1. Учебно-методический комплекс по дисциплине дпп. Ф. 14. Детская литература уд-04. 13-025 Д

    Учебно-методический комплекс
    Настоящий учебно-методический комплекс разработан для дисциплины «Детская литература», входящей в цикл дисциплин специализации. Она изучается студентами специальности библиотечно-информационной деятельности на 3 курсе в VI семестре

Другие похожие документы..