Умка (Фантастика в русской дореволюционной литературе) просветительская утопия в начале века одоевский и его 4338-й год

ЧЕТВЕРО ВЕЛИКИХ

Теперь пойдет речь еще о четырех великих писателях земли русской. Произведения с фантастикой не были, мягко говоря, оп­ределяющими в их литературной деятельности, и поэтому очень трудно говорить об отдельных рассказах Тургенева или Достоев­ского, не имея возможности асе время соотносить их с общим на­правлением творчества этих писателей. Иначе же можно совершен­но превратно оценить место фантастического элемента в их про­изведениях.

Иван Сергеевич Тургенев решительно не принял романа Чер­нышевского: «Если это — не говорю уже художество или красо­та — но если это ум, дело — то нашему брату остается забиться куда-нибудь под лавку». И как бы желая и в творчестве закрепить свое отличие от Чернышевского, он в том же 1863 году пишет рассказ «Призраки», первое из нескольких произведений, которые дали повод упрекать его в склонности к мистицизму и даже объявить отцом русского декаданса. На деле Чернышевский и Тургенев, несмотря на их разногласия, вовсе не были крайними по­люсами в идеологической борьбе, которая приобрела в 60-х го­дах особо резкие формы, но все же кое в чем сопоставление этих написанных в один год произведений характерно.

Если Чернышевский в каземате Петропавловской крепости на­писал «Четвертый сон Веры Павловны», то Тургенев описал в «Призраках» Петропавловку, как символ глухой реакции, привед­ший его к самым мрачным выводам. Все кажется герою рассказа бессмысленным и отвратительным: и Петербург, и Париж, и кре­стьянское восстание, и эмансипированная девица с папироской во рту, читающая книгу одного из «новейших наших Ювеналов». Да и вообще жизнь, борьба, высокие порывы — все трынь-трава: «Люди — мухи, в тысячу раз ничтожнее мух; их слепленные из грязи жилища, крохотные следы их мелкой, однообразной возни, их забавной борьбы с неизменяемым и неизбежным, — как это мне вдруг все опротивело».

Мрачность настроений Тургенева легко объяснить. Это был год, когда ему пришлось публично отречься от Герцена и Огаре­ва под угрозой репрессий со стороны царского правительства, когда он разорвал с «Современником» и сблизился с реакционным журналом Каткова «Русский вестник», да и общая обстановка в стране не настраивала на оптимистический лад. Лишь люди с за­каленным революционным мировоззрением, подобные Чернышев­скому, могли сохранить бодрость в этих условиях.

Сюжетная основа «Призраков» очень напоминает рассказ Одоевского «Сильфида». И тут и там к некоему помещику являет­ся потустороннее существо, которое поднимает героя на воздух, и так они вдвоем ночами совершают экскурсии над заснувшим миром. Идеи, однако, у рассказов разные. Если Одоевский о самих полетах пишет в общих чертах, ему нужен лишь мистико-романтический мотив для того, чтобы оттенить унылое благора­зумие тоскливой помещичьей жизни, то у Тургенева полеты с та­инственной, так до конца и не объясненной Эллис служат компо­зиционным приемом для описания разнообразных картин, увиден­ных ночными путешественниками. Одоевский объясняет не совсем обычное поведение своего героя временным умопомрачением на почве увлечения кабалистическими манускриптами, а Тургенев не дает никаких объяснений, наоборот, он кончает рассказ откровенно сказочным эпизодом: молочно-туманная Эллис встречается с ка­ким-то невообразимым чудовищем и падает на землю, превра­щаясь перед смертью в прекрасную земную девушку. Сам писа­тель энергично защищался, однако, от обвинений в мистицизме. «Вы находите,— утверждал он в одном письме,— что я увлекаюсь мистицизмом... но могу вас уверить, что меня интересует одно: физиономия жизни и правдивая ее передача, а к мистицизму во всех его формах я совершенно равнодушен и в фабуле «Призра­ков» видел только возможность провести ряд картин».

Это так и не так. Несомненно, что фантастика, да еще поту­сторонняя, использовалась реалистом Тургеневым для создания определенного тревожного настроения, но само возникновение, сам интерес к подобным сюжетам свидетельствуют об определен­ном неблагополучии в настроениях художника. Рассказов, подоб­ных «Призракам», у Тургенева не очень много, но все же они уже не оставляют писателя до самой смерти. Это «История лейтенан­та Ергунова», «Странная история», «После смерти (Клара Милич)», «Песнь торжествующей любви».

В противоположность оценке романа Чернышевского другое замечательное произведение русской литературы, вдохновленное в конечном счете теми же идеями, что и «Что делать?», а именно «История одного города» Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедри­на, вызвала у непоследовательного, к счастью, Тургенева полное одобрение. В этой оценке нам интересно понимание Тургеневым роли фантастического элемента в литературе: «История одного города», — писал он, — представляет собой самое правдивое воспроизведение одной из коренных сторон российской физио­номии» (разрядка моя. — В. Р.).

В «Истории одного города» мы находим еще одну грань ис­пользования фантастики для литературных нужд. Это гротеск, это карикатура, нарочито нелепое искажение реалий в сатирических целях, с которым мы встречались уже в «Носе» Гоголя.

Если мы все время будем помнить тургеневские слова, то станет много яснее, какие цели ставит перед собой фантастика и как неразрывно она связана с реалистической тенденцией. В связи с этим я позволю себе привести несколько выдержек из другого произведения Салтыкова-Щедрина, а именно из «Помпадуров и помпадурш». В его высказываниях хотя и нет слова «фантастика», но тем не менее вряд ли можно более метко, хотя, может быть, и не исчерпывающе определить внутреннюю сущность этого вида литературы. Желая пояснить свой сатирический метод, Салтыков-Щедрин не без известной доли насмешки пишет: «Очевидно, что читатель ставит на первый план форму рассказа, а не сущность его, что он называет преувеличением то, что в сущности есть только иносказание, что, наконец, гоняясь за действительностью обыденною, осязаемою, он теряет из виду другую, столь же реальную действительность, которая, хотя и редко выбивается наружу, но имеет не меньше прав на признание, как и самая гру­бая, бьющая в глаза конкретность».

Что же это за другая действительность? «Литературному ис­следованию, — продолжает Салтыков-Щедрин, — подлежат не толь­ко те поступки, которые человек беспрепятственно совершает, но и те, которые он несомненно совершил бы, если б умел или смел. И не те одни речи, которые человек говорит, но и те, которые он не выговаривает, но думает. Развяжите человеку руки, дайте ему свободу высказать всю свою мысль — и перед вами уже встанет не совсем тот человек, которого вы знали в обыденной жизни, а несколько иной, в котором отсутствие стеснений, нала­гаемых лицемерием и другими жизненными условностями, с необычайной яркостью вызовет наружу свойства, оставшиеся до­толе незамеченными... Но это будет не преувеличение и не иска­жение действительности, а только разоблачение той другой дей­ствительности, которая любит прятаться за обыденным фактом и доступна лишь очень и очень пристальному наблюдению».

Конечно, Салтыков-Щедрин здесь не впрямую говорит о фан­тастике, но если вдуматься, то не скрываются ли главные ее зада­чи именно в воспроизведении своими методами той другой дей­ствительности, о которой он говорит. Если мы признаем правоту этого мнения, то роль фантастики в литературе станет немного более значительной, чем тогда, когда ей отводится второстепенное местечко единственно для разработки технических гипотез. Ведь, как продолжает дальше Щедрин: «Без такого разоблачения не­возможно воспроизведение всего человека, невозможен правди­вый суд над ним». А стоит немного раздвинуть рамки, и мы легко перейдем от «другой действительности» отдельного человека к «другой действительности» всего человечества.

Развитие этих мыслей в более конкретном преломлении мы найдем и у Федора Михайловича Достоевского, который, между прочим, свой творческий метод именовал фантастическим реализ­мом. В его «Дневнике писателя» есть рассказы, которые он сам обозначил как «фантастические». Уже одно это указание не поз­воляет нам миновать их. Но рассказ «Кроткая» о несчастной жен­щине, которая вышла замуж за владельца ссудной кассы и, не выдержав такой жизни, покончила с собой, не содержит на пер­вый взгляд ничего фантастического. В предисловии «от автора» Достоевский счел нужным пояснить, почему же он все-таки по­ставил эту рубрику под рассказом. «Я озаглавил его «фантастиче­ским», тогда как считаю его сам в высшей степени реальным. Но фантастическое тут есть действительно и именно в самой форме рассказа...»

Дело в том, что этот рассказ идет от имени мужа, жена ко­торого только что совершила самоубийство, а он пытается осмыс­лить происшедшее. Разумеется, в такие часы человек не станет браться за перо и делать свои беспорядочные мысли достоянием общественности. Поэтому Достоевский и говорит, что его монолог записан как бы подслушивавшим его стенографом. «Вот это пред­положение о записавшем все стенографе (после которого я обде­лал бы все записанное) и есть то, что я называю в этом рассказе фантастическим. Но отчасти подобное уже не раз допускалось в искусстве: Виктор Гюго, например, в своем шедевре: «Последний день приговоренного к смертной казни» употребил почти такой же прием, и... допустил еще большую неправдоподобность, пред­положив, что приговоренный к казни может (и имеет время) вести записки не только в последний день свой, но даже в последний час и буквально в последнюю минуту. Но не допусти он этой фан­тазии, не существовало бы и самого произведения,— реальней­шего и самого правдивейшего произведения из всех им написанных» (разрядка моя. — В. Р.). Обратим внимание на то, что уже второй авторитет в области литературы ставит фантасти­ку рядом с понятием «самый правдивый».

Но если можно записать от первого лица мысли человека, которого ведут на казнь, то можно ведь пойти и дальше и записать «мысли» мертвецов, в чем не будет никакой мистики. И вот в «Бобке» Достоевский приводит на кладбище третьеразрядного ли­тератора-алкоголика. Здесь фантастика — фельетонный ход, дав­ший писателю возможность очередного осуждения нравственного разврата, в который, по его мнению, повержены все слои город­ского общества. «Заголимся и обнажимся!» — скандирует не в меру бойкий покойничек. «Я ужасно, ужасно хочу обнажиться!», «Да поскорей же, поскорей! А, когда же мы начнем ничего не стыдиться!»

В третьем рассказе, в «Сне смешного человека», хотя и лишенном подзаголовка «фантастический», мы находим еще одну маленькую утопию, на этот раз бесспорно реакционную.

Проявил однажды интерес к фантастике и Лев Николаевич Толстой. 16 июля 1856 года он записал в своем дневнике: «При­думал фантастический рассказ», 18 и 19 — «писал немного фан­тастический рассказ». Написанное «немного» начало сохранилось и опубликовано в Полном собрании сочинений.

Кавалерийский офицер Вереин возвращается с полкового праздника в расположение своей части. Промокший, перепивший, проигравшийся, он медленно трусит верхом по дороге, размышляя об опостылевшей ему службе. Он давно договорился с самим со­бой, что по окончании севастопольской кампании выйдет в отстав­ку, женится и заживет мирной спокойной жизнью. Внезапно перед ним возникает сад, аллея, большой освещенный дом, приблизясь к которому, он понимает, что это его дом, что женщина, которая его встречает, его жена и старушка за картами — его мать, умер­шая восемь лет назад. Вереин даже вспомнил, о чем он говорил с женой утром, «но странно, удивился очень мало». На этом ру­копись обрывается, о чем можно лишь сожалеть, потому что и несколько начальных страниц обещают очень многое. Здесь ти­пично толстовское описание надвигающейся грозы, и картина унылой офицерской попойки, и объемная фигура самого майора. Но остается лишь гадать, какую идею вкладывал писатель в столь неожиданный, трансцендентальный поворот сюжета. Впрочем, можно не сомневаться, что она была бы далека от мистики и, скорее всего, сводилась бы к противопоставлению различных сти­лей жизни...

  1. Учебно-методический комплекс по дисциплине дпп. Ф. 14. Детская литература уд-04. 13-025 Д

    Учебно-методический комплекс
    Настоящий учебно-методический комплекс разработан для дисциплины «Детская литература», входящей в цикл дисциплин специализации. Она изучается студентами специальности библиотечно-информационной деятельности на 3 курсе в VI семестре

Другие похожие документы..