Умка (Фантастика в русской дореволюционной литературе) просветительская утопия в начале века одоевский и его 4338-й год

Однако гораздо больше у Одоевского фантастики совсем ино­го рода. В его рассказах мы находим потусторонние силы и мис­тические откровения. Причудливым образом эти мотивы перепле­таются с научным или псевдонаучным объяснением происходящего. Так, цикл рассказов «Пестрые сказки» вложен в уста Ириная Мо­дестовича Гомозейки, этакого русского Фауста. Он — магистр философии, член различных научных обществ, знает всевозможные языки, которые преподаются и не преподаются на всех европей­ских кафедрах. Впрочем, он предпочитает заниматься такими дис­циплинами, как алхимия, астрология, хиромантия, магия и т. д.

Среди «Пестрых сказок» есть, например, рассказ «Сегелиель», повествование о падшем духе, который тем не менее мечтает де­лать добро, за что и был сослан Луцифером на Землю, где он появляется в разных видах: 14-летнего мальчика, Саванаролы, Лео­нардо да Винчи... Душа человека — это арена соперничества сип добра и сил зла, в данном случае воплощенных в виде Сегелиеля и Луцифера. Мир духов и мир реальный находится в тесном и постоянном взаимодействии. Так, желая принести максимум пользы людям, этот новоявленный Агасфер поступает на службу... рус­ским чиновником. «Падший дух в роли русского чиновника...— писал исследователь мировоззрения Одоевского П. Сакулин,— эта идея легко может вызвать улыбку, но Одоевский относится к ней весьма серьезно: он был полон веры в великое значение государ­ственной службы».

Кстати сказать, примерно в те же годы появляется еще один роман, носящий титул фантастического, с похожим сюжетом. Он принадлежал перу ныне совершенно неизвестного Р. Зотова и на­зывается «Цын-Киу-Тонг, или Три добрые дела духа тьмы». Здесь тоже идет речь об одном из сподвижников сатаны, правда сатаны китайского варианта под именем Шу-Тиен, тоже не желающего приносить зла и тоже отправленного на Землю. Роман Зотова, написанный в духе занимательной восточной сказки, более ирони­чен, чем рассказ Одоевского, и подводит читателя к выводу, что вмешательство духов, даже добрых, в земные дела нежелательно и бесперспективно и для духов, и для людей. Люди по своей при­роде — стихийные материалисты и воспринимают начинания выс­ших существ недоверчиво. Когда дух заявляет, что он прилетел на Землю, его тут же спрашивают: «Как прилетел! на воздушном шаре? Разве у вас знают тайну аэростатов?» А при упоминании бога Тиена встречный человек тут же соображает: «А! Так ты дух из китайской мифологии?»

Если только в этой книге подменить мифологические посылки и сделать этого духа, допустим, роботом или пришельцем, то воз­никает чистейшее произведение новейшей фантастики, в котором существо, не знакомое с земными условиями, пытается методом проб и ошибок наладить контакт с обитателями, но это оказы­вается ему не по силам.

Впрочем, не следует думать, что и Одоевский так уж серьезно относился к мистике в своих произведениях. В его рассказах «Сильфида», «Саламандра», «Душа женщины», «Косморама» всегда наличествует естественное объяснение чудесных событий, чаще всего с помощью взбудораженного или прямо ненормаль­ного психического состояния героев.

Рассказы Одоевского до сих пор не совсем потеряли чита­тельский интерес, но раз мы уж заговорили о фантастике подоб­ного толка, то сразу же вспоминается другой великий писатель, который тоже пользовался фантастическими приемами для сходных целей, но умел делать это с неизмеримо большей художественной силой. Речь идет, конечно, о повестях Николая Васильевича Гоголя. Я не буду погружаться в озорную сказочную чертовщину «Вече­ров на хуторе близ Диканьки» или «Миргорода», но нельзя не упомянуть его двух «петербургских повестей» — «Нос» и «Порт­рет». (Если угодно, то к этой же традиции можно причислить и пушкинскую «Пиковую даму».) Сказками их никак не назовешь. Это художественная фантастика. (Здесь, разумеется, не место для теоретических выкладок о границах между различными видами фантастической литературы, о том, что такое научная и «ненауч­ная» фантастика, «прием» это или «метод» и т. д. По этим во­просам нет согласия. Поэтому в данном обзоре, хотя и не претен­дующем на исчерпывающую полноту, фантастика понимается в широком смысле этого слова.)

Гротеск «Носа» носит откровенно сатирический характер. За­бавные переживания коллежского асессора Ковалева, внезапно оставшегося без носа, и похождения этой дезертировавшей части тела, то попавшей в хлеб, то вдруг надевшей мундир и превратив­шейся в статского советника, к которому несчастный владелец носа и подойти-то боится, создают фантасмагорическую, но вместе с тем абсолютно реальную картину николаевского Петербурга, города чиновников, брадобреев и извозчиков. То же самое можно сказать и о «Портрете», хотя тональность тут совсем иная. Здесь фантастика пронизана трагическими нотами — автора волнует мысль о дьявольской силе золота, которая разрушает нестойкие души, вроде так легко свихнувшегося художника Чарткова, а ведь он был человеком не без таланта.

Не думаю, что здесь есть смысл подробнее анализировать го­голевские повести, хочу только обратить внимание, каким разно­образным целям может служить фантастика и каких художествен­ных высот может она достигать в руках больших мастеров.

Обзор фантастической литературы первой половины XIX века можно закончить упоминанием о небольшой драматической шутке В. А. Соллогуба «Ночь перед свадьбой, или Грузия через 1000 лет». Владимир Соллогуб, имя которого, по свидетельству раскритико­вавшего его Добролюбова, упоминалось наряду с именем Гоголя и Лермонтова, прочно забыт к нашему времени, за исключением одной его повести из провинциального быта ,— «Тарантас», кото­рая. переиздается и до сих пор и в которой, кстати, тоже есть уто­пический сон.

В водевиле Соллогуба, как видно из названия, срок до вве­дения всеобщего просвещения и развитой сети железных дорог снизился всего до тысячи лет. Напившийся на свадьбе жених про­сыпается в черестысячелетнем Тифлисе. «Со всех сторон... огром­ные дворцы, колоннады, статуи, памятники, соборы... железная дорога». Это шутка, но все же и в ней прослушиваются отзвуки требований времени. Женщины в новой Грузии имеют равные права с мужчинами, даже полицейский чиновник — женщина (правда потому, что у них это самая легкая должность), купец (это сословие сохранилось) думает только о пользе «покупщиков», а вовсе не о собственной выгоде, широко развита механизация, есть даже личные механические камердинеры, чешущие пятки, извозчики перевозят пассажиров исключительно на воздушных ша­рах. Позволю себе привести кусочек чудного диалога двух воз­душных извозчиков, отбивающих друг у друга клиентов:

«1 извозчик. Барин! вы с ним не ездите. У него холстина по­тертая.

2 извозчик. Молчи, ты, леший... сам намедни ездока в Среди­земное вывалил. Эх, барин, возьмите, дешево свезу...»

Литературная обстановка в крепостнической николаевской Рос­сии не способствовала, конечно, публикации прогрессивных со­циальных мечтаний. Даже если бы подобное произведение и было бы написано, у него было мало шансов увидеть свет. Достаточно умеренная политическая утопия Улыбышева «Сон» так и осталась в бумагах декабристов. Впервые не просто социальная, но и от­крыто социалистическая утопия возникла в романе Н.Г. Черны­шевского «Что делать?» — это был знаменитый «Четвертый сон Веры Павловны».

«БУДУЩЕЕ СВЕТЛО И ПРЕКРАСНО...»

Может быть, самое фантастическое в творческой истории «Что делать?» — это, конечно, то, что роман был напечатан в подцен­зурном журнале, особенно если учесть, что автор находился в одиночке Алексеевского равелина. Ведь на вопрос, поставленный в заголовке, роман отвечает недвусмысленно: революцию. Попут­но книга отвечает и еще на целый ряд вопросов: как ее делать, кто ее будет делать и — может быть, самое главное — зачем ее делать, что получат люди в результате ее победы. Утопический элемент, переход от сущего к должному, есть не только в четвертом сне Веры Павловны, но и в общей архитек­тонике романа, особенно в изображении организованных героиней мастерских. Но, конечно, четвертый сон — это самое яркое, самое вдохновенное в досоветской литературе изображение коммунисти­ческого будущего.

Известно, что социализм Николая Гавриловича Чернышевского оставался утопическим, и мы ясно видим и недостатки его проек­та, в частности, вряд ли мы сейчас придем в восторг от гигантских дворцов-фаланстеров, где совместно живут, работают, обедают, развлекаются тысячи человек. Правда, надо отдать должное автору, все это ни в коей мере не обязательно для членов того общества, каждый волен жить, где ему хочется, обедать с кем угодно и про­водить досуг, как ему заблагорассудится. Конечно, представить себе да еще в то время коммунистическое общество в деталях задача труднейшая, сам Чернышевский оговаривался: «...Теперь никто не в силах отчетливым образом описать для других или хотя бы представить самому себе иное общественное устройство, которое имело бы своим основанием идеал более высокий».

В отличие от «урбаниста» Одоевского Чернышевский считает, это здоровая и счастливая жизнь возможна только на лоне при­роды, и поэтому хотя и не решается совсем ликвидировать горо­да, но говорит, что число их существенно уменьшилось. Можно составить целый список научно-технических гипотез, перечислен­ных в четвертом сне, многие из которых блестяще оправдались. Стоит только выглянуть на улицу, чтобы увидеть дома из стекла и алюминия, и убедиться, как точен был прогноз Чернышевского. А ведь это было в то время, когда алюминий считался чуть ли не драгоценным металлом. Что еще интереснее — Чернышевский упоминает не столько отдельные технические открытия, сколько глобальные проекты, осуществление которых становится одной из главных задач человечества, например, наступление на пустыни. Однако было бы преувеличением сказать, что в этом отношении Чернышевский сделал принципиальный шаг вперед по сравнению хотя бы с тем же Одоевским, не говоря уже о Жюле Верне, ко­торый как раз одновременно со «Что делать?» опубликовал свой первый роман.

До «Четвертого сна Веры Павловны» — коммунистических уто­пий в русской литературе не было, но в мировой литературе коммунистические утопии уже были. Однако утопия Чернышев­ского обладает одной особенностью, которая делает ее уникаль­ной, первой в мире.

Классические утопии Запада подробно излагали экономический и социальный строй идеальных обществ, их государственный меха­низм, нравственные устои, развитие культуры и цивилизации, даже быт, даже устройство семьи, но никто из них не выдвигал во главу угла расцвет личности, полное раскрепощение всех чело­веческих чувств и в первую очередь самого человеческого и са­мого прекрасного — любви. А «Четвертый сон Веры Павловны» — это социалистическая «Песнь песней». Поэтому мы не можем быть в претензии к автору, что он далеко не всесторонне показал нам царство будущего. Где, например, интеллектуальная жизнь обитателей этих дворцов? Смешно полагать, что такой выдающийся мыслитель считал, будто основной заботой людей будущего ста­нет физическая работа на полях и танцульки по вечерам. Писатель ставил себе другую задачу, и его «Сон» стал прообразом худо­жественной фантастики, рассказом о людях и их чувствах, а не о машинах и их свойствах.

Чернышевский подводит свою героиню к картинам «золотого века» через ряд эпизодов из прошлого, чтобы резче, нагляднее обозначить контраст. Но ведь это можно было сделать по-разному. Можно было, скажем, выстроить такой ряд: битвы и войны прош­лого, дикие кочевые орды, железные римские легионы, горы тру­пов и дым пожарищ, которыми отмечена столбовая дорога человечества, и противопоставить этому мирное содружество всех лю­дей, которое наступит только при коммунизме.

Или так: через шаманские камлания и костры инквизиции под­вести к торжеству разума, к царству разума, которое восторжест­вует на земле. Или начать со сцен эксплуатации, нищеты, раб­ского труда углекопов, заваленных в шахтах, чтобы еще краше был тот мир, в котором творческий труд станет первой жизненной потребностью.

Чернышевский не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Он изобразил только положение женщины в различные эпохи. Вера Павловна летит по векам и странам, она видит сладострастное царство богини Астарты, в котором женщина была рабыней, призванной ублажать все прихоти ее господина, она видит цар­ство Афродиты, богини красоты. В женщине уже стали замечать человеческое существо, но лишь за ее прекрасную внешность. Никакого разговора о подлинном равенстве не может быть и в средних веках с их извращенным культом «Непорочной Девы». И лишь в царстве будущего любовь займет подобающее ей место в жизни людей. И это становится той чертой, которая очень много говорит нам о совершенстве изображенного строя в целом, как и о предшествующих обществах можно судить по положению в них женщины.

Светлая Красавица, которая руководит Верой Павловной, на­зывает мир будущего своим царством. А кто она такая? Царица Свобода, Царица Революция, Царица Любовь. Все связано нераз­рывно и не может существовать одно без другого.

Среди 11 главок «Сна» есть седьмая, в которой стоят только две строчки точек. Это не цензурное изъятие. Это как раз то место в путешествии Веры Павловны, где она переходит из прошлого в будущее, а таким переходом может быть только революция. Недаром восьмая главка начинается словами Веры Павловны:

«О любовь моя, теперь я знаю всю твою волю...» Не трудно до­гадаться, что это за воля.

Чернышевский описывает царство Любви, и не какой-нибудь христианской, пуританской, абстрактной, а любви земной, горячей, брызжущей весельем, дающей людям радость жизни, возбуж­дающей в них желание своротить горы, «Я царствую здесь. Здесь все для меня. Труд — заготовление свежести чувств и сил для меня, веселье — приготовление ко мне, отдых после меня. Здесь я — цель жизни, здесь я — вся жизнь».

Чернышевский не указал срока осуществления своего идеала. Он, правда, говорит о том, что человечество постепенно двига­лось к построению нового мира, по километру отвоевывая землю у пустынь, что пройдет немало поколений, прежде чем картины сна Веры Павловны станут явью, и что сама Вера Павловна до них не доживет, но тем не менее срок не указан принципиально. Чернышевский хочет сказать, что срок этот зависит только от лю­дей. И чем больше они будут работать для осуществления своих мечтаний, тем скорее их мечты осуществятся. Вот потому-то писа­тель и кончает свою утопию вдохновенными, широко известными словами: «...Будущее светло и прекрасно. Любите его, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее, сколько можете перенести; настолько будет светла и добра, богата радостью и наслаждением ваша жизнь, насколько вы умеете перенести в нее из будущего. Стремитесь к нему, ра­ботайте для него, приближайте его, переносите из него в настоя­щее все, что можете перенести».

  1. Учебно-методический комплекс по дисциплине дпп. Ф. 14. Детская литература уд-04. 13-025 Д

    Учебно-методический комплекс
    Настоящий учебно-методический комплекс разработан для дисциплины «Детская литература», входящей в цикл дисциплин специализации. Она изучается студентами специальности библиотечно-информационной деятельности на 3 курсе в VI семестре

Другие похожие документы..