Умка (Фантастика в русской дореволюционной литературе) просветительская утопия в начале века одоевский и его 4338-й год

Повествование, как и в других произведениях Сенковского, ве­дется от имени вымышленного персонажа — барона Брамбеуса. Этот персонаж получил собственное лицо и собственную биогра­фию, нечто аналогичное Козьме Пруткову. Литературному уху при слове «барон» сразу слышится — Мюнхгаузен. И хотя это далеко не одно и то же — некоторое сходство действительно есть. Брамбеус тоже дорого не возьмет, чтобы выдать самую что ни на есть небылицу.

«Ученое путешествие» по смыслу своему — пародия. Научная фантастика, а именно к этому современному понятию ближе всего и подходит повесть Сенковского, еще не успев как следует ро­диться на свет, уже стала высмеивать самое себя. Сюжет повести очень напоминает многие современные произведения: в забро­шенной пещере обнаруживаются таинственные письмена, которые запечатлели историю гибели давно исчезнувшей цивилизации.

Сенковский, и вообще не стеснявшийся в выборе объектов для нападения, позволил себе посмеяться над самим Шамполионом, человеком, прочитавшим египетские иероглифы, имя кото­рого и до сих пор произносят только с благоговением, над тео­рией катаклизмов знаменитого Кювье и над другими модными научными теориями. На иронический лад читатель настраивается уже эпиграфом; «Итак, я доказал, что люди, жившие до потопа, были гораздо умнее нынешних: как жалко, что они потонули!»

Барон Брамбеус, который долго путешествовал по Египту и «быв в Париже, имел честь принадлежать к числу усерднейших учеников Шампольона-Младшего», отправляется в путешествие по Сибири вместе с доктором философии Шпурцманном, «личным приятелем природы, получающим от Короля Ганноверского деньги на поддержание связей своих с нею». До почтенных путешествен­ников доходят слухи о таинственной «Писанной Комнате» на ост­рове Медвежьем в устье Лены.

Они добираются на этот остров и, проникнув в пещеру, с изумлением видят каменные стелы, покрытые высеченными на них иероглифами. Конечно, египетскими, зря что ли Брамбеус был учеником Шамполиона. Правда, сперва их несколько смутило «то, каким непостижимым случаем Египетские иероглифы забрались на Медвежий остров, посреди Ледовитого Океана. Не белые ли мед­веди сочинили эту надпись?» Но смекалистым землепроходцам тут же удается найти объяснение, тоже вполне в духе нынешней научной фантастики. «Это только новое доказательство, что так называемые Египетские иероглифы не суть Египетские, а были пе­реданы жрецам того края гораздо древнейшим народом, без сом­нения людьми, уцелевшими от последнего потопа».

На то, чтобы скопировать эти надписи, у путников нет вре­мени, его только-только хватает, чтобы их прочитать. И вот ученик Шамполиона начинает, не затруднясь, шпарить по-писаному; вместо глав у этой повести идут стены: Стена I, Стена II и т. д. Перед нами развертывается в том же пародийном ключе история допо­топной страны, которая погибла от удара кометы, о чем и пове­дал на камне последний оставшийся в живых житель столичного города Хухурун (весьма напоминающего Санкт-Петербург). Шпурцманн слушает чтение Брамбеуса, разинув рот, и лишь иногда де­лает глубокомысленные замечания. Например, немец не выдер­живает, когда чтец вставляет в свой рассказ слово «кокетка». Воз­никает научная дискуссия.

« — Я не думаю,— говорит Шпурцманн, — чтоб кокетки были известны еще до потопа... Тогда водились мамонты, мегалосауры, плезиосауры, палетерионы и разные драконы и гидры; но кокет­ки — это произведения новейших времен.

— Извините, любезный Доктор... Вот иероглиф, лисица без сердца; это, по грамматике Шампольона-Младшего, должно озна­чать кокетку...»

А сцена, в которой высекавший иероглифы и его возлюблен­ная Саяна подвергаются нападению плезиозавра, весьма напоми­нает кадры из кинофильма «1 000 000 лет до нашей эры».

Однако главное спрятано на последней странице. Когда чтение закончено, выясняется, что это никакие не иероглифы, а лишь естественные узоры, которые под действием сильного холода обра­зовались на поверхности гигантского сталагмита. Немец в ярости, но Брамбеус спокойно парирует: «Не моя же вина, ежели при­рода играет так, что из ее глупых шуток выходит, по грамматике Шампольона, очень порядочный смысл!»

Думаю, что комментарии здесь могут только повредить.

Пародийно и следующее происшествие с бароном Брамбеусом, случившееся во время «Сентиментального путешествия на гору Этну». За невинный, с его точки зрения, флирт с итальян­кой ревнивый швед столкнул несчастного барона в кратер «волкана». Земля внутри оказалась пустотелой, с собственным мирком, в котором все ходят головами к центру Земли, а ногами по внут­ренней поверхности шара. Тут же дано блестящее объяснение, почему земля внутри пуста, высмеивающее стиль тогдашней (и только ли тогдашней?) научной литературы. Вот оно: «...Изволите видеть: магнетизм положительный, сочетаясь с отрицательным, произвел золото, или начало мужское, и серебро, то есть начало женское, которые беспрестанно тяготят друг на друга; а как бла­городные металлы представляют свет в тяжести, как субъект в объекте, и суть равны воде, изъявляющей средневековую тяжесть в объективном недоумении, и как, с другой стороны, магнетизм образует тяжесть в свете, как беспредельные идеальные в ограни­ченном реальном, коих обратный способ явления совершает электризм, от соединения всех этих предметов в субъективном бес­порядке, произошли когезивная линия и хаос,— и вот почему наша земля в середине пуста».

Пробив с размаху пол одной дачи в этом опрокинутом мире, барон угодил прямо на вечеринку, пролетев до потолка, так как тело его «привыкло тяготить к центру». Так они и стояли, перего­вариваясь — нежданный гость на потолке, а аборигенное населе­ние на полу. Подвернувшийся философ из местных сурово осудил героя за нехорошее поведение: «Видно, не учился физике, не знает законов тяготения, и вместо того, чтобы стремиться своей тяжестью к внешней поверхности земного шара, как мы, он тяго­тит к его центру. Это ложная система. Вероятно, он воспитан в превратных правилах, заражающих теперь многие университеты». Впрочем, мир был вскорости восстановлен, и герой даже потан­цевал с хозяйкой, дотянувшись до ее кончиков пальцев,— она на полу, а он на потолке.

Мир, в котором очутился барон, — это мир навыворот, так сказать, антимир. Там танцуют на похоронах, денег никто не пла­тит, дураки считаются умнее умных, семейное счастье заключается в том, что супруги целый день ссорятся...

Даже из приведенных примеров легко убедиться, что основ­ные фантастические маршруты проложены задолго до нынешних времен. Уже в первой половине того века мы отыщем и полет на Луну, и путешествие к центру Земли, и кометную угрозу, и даже «машину времени», правда пока без самой машины. Перемещались чаще всего в будущее, но А. Вельтман усадил своего героя в седло волшебного гиппогрифа и отправил в прошлое, к великому греческому полководцу, которого он без затей именовал Алек­сандр Филиппович (роман так и назывался «Александр Филиппо­вич Македонский», вышел он в 1836 году). «У греков г. Вельтман нашел и вареницы, и кадки, и бочонки, и все, что вы можете най­ти в московском Охотном ряду... Очевидно, что это шутка!» — писал о романе В. Г. Белинский.

ОДОЕВСКИЙ И ЕГО «4338-й ГОД»

Самым значительным фантастическим произведением первой трети XIX века обычно считается неоконченная повесть Владимира Федоровича Одоевского «4338-й год». Литераторы тогда были тесно связаны друг с другом. Так, с Кюхельбекером Одоевский выпускал уже упомянутый альманах «Мнемозина», а Булгарин на­писал на Одоевского и на общество любомудров, в котором тот занимал руководящий пост, один из первых своих доносов: «Об­раз мыслей их, роль и суждения отзываются самым явным карбонаризмом... собираются они у князя Владимира Одоевского, ко­торый слывет между ними философом». Впрочем не следует пре­увеличивать революционной настроенности В. Одоевского, хотя он действительно был близок и к Кюхельбекеру, и к Грибоедову, и к своему двоюродному «брату и другу» поэту-декабристу Алек­сандру Одоевскому. Правда, до левых «крайностей» ни в своем творчестве, ни в своем мировоззрении В. Одоевский не доходил, тем не менее он был по-своему человеком передовым. Но надо сказать, это была личность весьма противоречивая: царский чинов­ник, сенатор, помогавший петрашевцам и сотрудничавший в де­мократической «Искре». Он и сам осознавал свою раздвоен­ность: «Псевдолибералы называют меня царедворцем, монархистом и проч., а отсталые считают меня в числе красных». Может быть, тому способствовали обстоятельства его появления на свет. По отцу он был князь, потомок старинного дворянского рода, а мать его была бывшей крепостной крестьянкой. Обе эти стороны Одоевского, т, е., так сказать, и аристократическая, и демократи­ческая, отразились в его неоконченном «4338-м годе».

Интересно отметить, что тогдашние утописты чаще всего опе­рировали именно такими гигантскими временными промежутками, как одно, два, три тысячелетия. Причем они это делали вовсе не с какими-то особыми фантастическими намерениями, в этом не было желания заглянуть в глубины веков как можно дальше. В сущности они создавали, пользуясь современной терминологией, фантастику ближнего прицела. Попросту срок этот не представ­лялся им огромным, темпы жизни были так медленны, что интер­вал в одно-два столетия казался им слишком незначительным, чтобы за такой промежуток времени произошли хоть сколько-нибудь серьезные изменения в жизни человеческой вообще и в жизни русского общества в частности. Но чем ближе мы будем подходить к сегодняшнему дню, тем короче будут становиться сроки, отодвинутые в будущее.

Как писатель, Одоевский более всего известен своими роман­тическими повестями, зачастую с мистическим оттенком, и дет­скими сказками («Городок в табакерке», например), но появление научно-технической утопии в его творчестве не должно казаться удивительным. Писатель-просветитель, один из крупнейших рус­ских музыковедов, Одоевский всю жизнь интересовался историей науки, открытиями, техническим прогрессом. В частности, он хо­тел написать роман о Джордано Бруно, чья фигура привлекала его необыкновенно. «Семена, брошенные им, не нам ли принадлежит возращать», — писал он. Одоевский очень высоко оценивал роль науки и техники в совершенствовании человечества. В не­опубликованных при его жизни записках к «4338-му году» мы на­ходим такое, например, рассуждение об аэростатах:

«...Продолжение условий нынешней жизни зависит от какого-нибудь колеса, над которым теперь трудится какой-нибудь неиз­вестный механик, — колеса, которое позволит управлять аэроста­том. Любопытно знать, когда жизнь человечества будет в про­странстве, какую форму получит торговля, браки, границы, домаш­няя жизнь, законодательство, преследование преступлений и проч. т. п. — словом, все общественное устройство?

Замечательно и то, что аэростаты, локомотивы, все роды машин, независимо от прямой пользы... действуют на просвещение людей самим своим происхождением, ибо, во 1-х, требуют от производителей и ремесленников приготовительных познаний, и, во 2-х, требуют такой гимнастики для разумения, каковой вовсе не нужно для лопаты или лома».

Самим автором были опубликованы лишь отрывки под назва­нием «Петербургские письма». Это послания одного китайского студента, путешествующего по России, своему другу в Пекин. Он делится впечатлениями от нашей страны, какой она будет через 2500 лет. Почему выбрана именно эта дата? Во-первых, несомнен­но, из-за ее «круглости», а во-вторых, Одоевский рассчитал, что в 4338 году к Земле должна приблизиться или даже столкнуться с Землей комета Вьелы (Биелы — в современном написании). Ви­димо, автору хотелось построить драматический сюжет романа на борьбе человечества с приближающимся стихийным бедствием. Впрочем, ученые отнюдь не обескуражены появлением кометы и собираются уничтожить незваную гостью снарядами, как только она окажется в пределах досягаемости. Любопытно отметить, что подобная же угроза со стороны той же самой кометы Биелы ис­пользована и в другом фантастическом произведении — в повести Алексея Толстого «Союз пяти», и вообще кометная угроза станет в последующей фантастике довольно расхожей темой.

В утопии Одоевского наиболее интересны его научно-техниче­ские предвидения и мечты. О его прозорливости сегодня мы мо­жем судить хотя бы по таким словам: «Нашли способ сообщения с Луною; она необитаема и служит только источником снабжения Земли различными житейскими потребностями, чем отвращается гибель, грозящая земле по причине ее огромного народонаселе­ния. Эти экспедиции чрезвычайно опасны, опаснее, чем прежние экспедиции вокруг света; на эти экспедиции единственно употреб­ляется войско...» Догадайся Одоевский сократить время осущест­вления своих проектов в 20—25 раз, т. е. до 100—150 лет, он бы во многом попал в самую точку. Однако автор даже посчитал нужным оправдаться перед читателем и заявить, что в его про­изведении нет ничего такого, чего было бы нельзя вывести естест­венным образом «из общих законов развития... Следовательно, не должно слишком упрекать мою фантазию в преувеличении».

По Одоевскому, будущее человечества — это полное овладение силами природы. Мы находим у него такое удивительно со­временное слово, как «электроход», движущийся по туннелям, проложенным под морями и горными хребтами, вулканы Камчат­ки служат для обогревания Сибири, Петербург соединился с Моск­вой и возник — воспользуемся еще раз современной терминоло­гией — мегаполис, чрезвычайно развился воздушный транспорт, в том числе персональный; человечество переделало климат, уди­вительных успехов достигла медицина, женщины носят платья из «эластического стекла», т. е. из стекловолокна, есть цветная фото­графия и т. д. Даже появление своих собственных «Записок из будущего» Одоевский постарался объяснить «научным» путем: человеческое сознание способно путешествовать по векам и стра­нам в состоянии модного тогда сомнамбулизма. Есть, конечно, и смешные проекты, вроде домашней газеты, размножаемой фото­способом, или магнетических ванн. Но в целом исследователи справедливо отмечали, что в случае завершения у Одоевского мог бы получиться роман жюль-верновского склада.

Впрочем, как и у других авторов того времени, научный про­гресс человечества почти не сопровождается социальным. Конечно, Одоевский говорит о резком улучшении нравов — отпала даже необходимость в полиции, о повсеместном распространении про­свещения, в чем писатель видел главную свою задачу, но выра­зилось оно, в частности, в том, что и «государь» стал поэтом. Впрочем, будем справедливы, наука у Одоевского захватила важ­ные позиции: ценность людей измеряется их отношением к науке. Молодой человек, чтобы выдвинуться или хотя бы завоевать рас­положение девушки, должен совершить какое-нибудь научное от­крытие. В противном случае он считается «недорослем». Создана даже специальная организация из людей науки и искусства для наилучшего функционирования и того и другого. Социального строя, однако, все это не затрагивает. Остались высшие и низшие классы, господа и лакеи, осталось богатство как критерий общест­венного положения; в мировые судьи, например, избираются люди не только почетнейшие, но и богатейшие. У них есть право и обязанность вмешиваться во все на свете, даже в интимную семейную жизнь.

В. Г. Белинский высоко оценил напечатанный в альманахе «Утренняя заря» за 1840 год отрывок из утопии: «Главная мысль романа, основанная на таком твердом веровании в совершенство­вание человечества и в грядущую мирообъемлющую судьбу Рос­сии, мысль истинная и высокая, вполне достойная таланта истин­ного».

«4338-м годом» связи Одоевского с фантастикой не ограничи­ваются. В «Последнем самоубийстве» и «Городе без имени», на­пример, писатель как бы доводит до логического конца неприем­лемые для него идеи буржуазных философов — Мальтуса и Бентама. Так, «Город без имени» рисует картину общества, лишен­ного высоких идеалов, положившего в основу своего существо­вания единственный принцип — принцип пользы, согласно пропо­веди Иеремии Бентама, которого классики марксизма называли гением буржуазной глупости. Если все расценивать только с точ­ки зрения пользы, то оказывается, ради пользы можно и пре­давать, и обманывать, и применять силу против менее растороп­ных соседей. Некоторое время Бентамия процветала, но лишь до поры до времени. Когда между членами общества нет истинно че­ловеческих, духовных отношений, такое общество ждет неминуемая и страшная катастрофа.

  1. Учебно-методический комплекс по дисциплине дпп. Ф. 14. Детская литература уд-04. 13-025 Д

    Учебно-методический комплекс
    Настоящий учебно-методический комплекс разработан для дисциплины «Детская литература», входящей в цикл дисциплин специализации. Она изучается студентами специальности библиотечно-информационной деятельности на 3 курсе в VI семестре

Другие похожие документы..