Умка (Фантастика в русской дореволюционной литературе) просветительская утопия в начале века одоевский и его 4338-й год

«Швецкий» дворянин С., который служил в Ост-Индии и там выучился санскриту, возвращаясь на родину, попал около мыса Доброй Надежды в бурю, корабль сильно отнесло к югу, и там мореплаватели встретили неведомую землю, где им была оказана помощь. Уже названия городов и рек Офирии свидетельствуют о том, что автор и не думает маскировать свои намерения. Путе­шественники попали в бывшую столицу государства, город Перегаб на реке Невин. Однако теперь престол перенесен обратно в древнюю столицу Квамо (в этой анаграмме не хватает лишь буквы «с»), в государстве еще есть реки Голва — Волга, Био — Обь, го­род Евки — Киев, Тервек — Тверь и т. д. Щербатов осуждает петровские начинания и пропагандирует свои старорусские вожде­ления. Он вообще считает города источником повреждения нра­вов и всячески их поносит. Архитектурные сооружения, например, именуются «кучами камней». После роскошных построек импера­тора, перенесшего столицу из Квамо, часть городов пришлось снова обращать в деревни к удовольствию жителей.

Говорят офирцы, как вы догадываетесь, на санскрите, недаром же С. изучал его в Индии. Для чего Щербатову понадобился именно санскрит, сказать трудно, потому что больше никакой ориенталистики он не допускает. Конечно, офирцы идеально доб­родетельны. Никаких алкогольных напитков, вино считается ядом, художества не достигли особого развития, так как царит культ пользы, автор порицает роскошь, призывает к скромности и про­стоте. Вот любопытный пример скромности и умеренности. Опи­сывается званый обед у начальника порта: «Скатерть была про­стая... Сервиз был жестяной, и хотя все с великою чистотою, но и великою простотою было. Кушанья было очень мало, ибо хотя нас было и десять человек за столом, но оно состояло в большой чаше похлебки, с курицею и с травами сваренной, в блюде говя­дины с земляными яблоками (т. е. с картофелем.— В. Р.), блюде рыбы вареной, в жареной дичи, пирожном, сделанном с медом, молоке и яйцах. Пили мы в зеленых стеклянных больших сосудах воду, а потом мы потчеваны были разными напитками: переси­женной водою из сосновых шишек с медом, водою из черной смородины и одним питьем густым... из проса, наподобие нашего пива».

«По-видимому, — иронически комментировал это место литера­туровед В. Святловский,— вельможе-автору показалось, что он перехватил в скудости питания, потому что после обеда из пяти блюд Щербатов ведет приглашенных в гостиную, где их еще уго­щают свежею земляникою, клубникою, черникою и морошкою...»

Щербатов выступает против неограниченного абсолютизма, благоденствие народа обеспечивается мудрыми советниками монарха из знати. При некоторых трезвых экономических предло­жениях, разумеется, нет никакого отрицания частной собственности, никаких отголосков идей равенства, нет даже государственного воспитания детей. Идеал Щербатова — полицейское государство, «в коем власть государственная соображается с пользою народ­ною». Словом, «Путешествие» представляет странную смесь и про­грессивных для России тех времен призывов, вроде ограничения произвола, и самых реакционных, вроде пропаганды военных посе­лений, что и было впоследствии осуществлено Аракчеевым и Клейнмихелем.

Перейдем теперь к значительно более забавному «Новейшему путешествию», «сочиненному в городе Белове» Василием Левшиным (1784). Правда, в художественном отношении произведение Левшина особой ценности не представляет, но мы пока не будем предъявлять подобных требований к начальным шагам отечествен­ной фантастики. Ведь перед нами все первое, в данном случае — первое в русской литературе путешествие на Луну.

Василий Алексеевич Левшин прожил долгую жизнь (1746—1826) имел 16 детей и написал на своем веку около 160 (!) книг, главным образом хозяйственного, содержания; это были по боль­шей части переводные и компилятивные работы. Пушкин писал о нем в седьмой главе «Евгения Онегина»:

Вот время: добрые ленивцы,

Эпикурейцы-мудрецы,

Вы, равнодушные счастливцы,

Вы, школы Левшина птенцы...

В перерывах между созданием книг о домоводстве, садовод­стве, огородничестве, охоте, содержании певчих птиц, крашении тканей, ветеринарии, постройке мельниц, цветоводстве, кулинарии он успевал сочинять еще и художественные произведения. Приве­ду целиком первый абзац «Новейшего путешествия», чтобы убе­дить вас, что это и вправду подступы к научной фантастике:

«Нарсим размышляя о свойстве воздуха никак не сумневался, чтоб нельзя было изобрести удобной машины к плаванию по оному жидкому веществу; он видал, как перо от малейшего ветра поднимается на сию стихию. Разве не тож самое служило к изоб­ретению водоходных судов? воображал он. Конечно много веков прошло доколь найдено средство плавать по морям: и без сумнения все видали, что счепка дерева не может погрязнуть в воду. Но то ли самое с пером и воздухом? От счепки произошли и военные корабли: а перо доставит нам способ сделать орудие, удобное возносить нас выше нашей атмосферы...»

Раздумывая над этими и прочими загадками мироздания, изобретатель задремал, и во сне ему привиделось, что аппарат с орлиными крыльями уже сконструирован, «вынеся сию машину на открытое место и сев в нее, когда двух сторон крылья опустил с ящиком горизонтально, а двумя другими начал махать, поднялся он вдруг на воздух». И поднялся так высоко, что оторвался от притяжения Земли и приблизился к Луне. Тут новоявленного кос­монавта охватил такой «ентусиазм», что он чуть-чуть не разбился, так как перестал взмахивать крыльями. «Посмотрим, говорил он сам себе, для наших ли тварей создан кружок сей, и нет ли в нем животных равномерно мыслящих, что Земля наша есть их месяц?..»

Чтобы герой не погиб без воздуха, автору приходится ввести и подробно обосновать научно-фантастическую гипотезу о том, что воздух заполняет все пространство между небесными телами и что благодаря именно этому они не падают друг на друга. Не­смотря на всю наивность объяснения, трогает то, что автор поду­мал об этом препятствии; немало фантастов XIX и даже XX века ничтоже сумняшеся отправляли своих героев путешествовать по космосу в воздухоплавательных аппаратах.

Естественно, Луна оказалась населена «равномерно мыслящи­ми» существами. Стоило бы туда лететь в противном случае? «О небо! не сплю ли я? вопиет Нарсим, обращая стремительно на все стороны взоры: Луна населена!.. вот города... деревни!.. Ах! я вижу и самих тварей... Боже мой, здесь такие же человеки!..» Но вот уже оправдать сходство лунного и земного языков автор не позаботился.

Каковы же были первые «русские» селениты? Конечно, добро­детельные, конечно, скромные и трудолюбивые; государств и го­сударей на Луне нет, законов тоже, но мораль находится под надзором родовой организации, во главе которой стоит мудрый старец. Науки не в почете, ибо патриархальность активно оборо­няет себя от всяких новомодных веяний. «Кто пустится в разные выдумки, тому мы не даем есть, и голод всегда заставляет его образумиться». Дома на Луне сооружаются из драгоценных кам­ней, а крыши — из золота. Вид этих строений вызывает в сыне Земли трезвую мысль: мол, местным жителям очень повезло, что земные колумбы еще не добрались до них со своими конкиста­дорами.

Нарсим уже, наверно, устал восторгаться нравами лунатистов, весьма напоминающих щербатовских офирцев, как вдруг появился новый герой из местных — Квалбоко, который совершил подобное же путешествие на Землю, и оттертому в сторону Нарсиму остает­ся только комментировать его рассказы. Историю человечества, начиная с Адама и Евы, Квалбоко излагает не самым лестным для нас образом, в духе «Персидских писем» Монтескье. «Зависть, злоба, честолюбие, гордость, зверство, суть наследственные по­буждения, коими провождаются все их деяния». Нарсим пытается вступиться за попранную людскую честь, но получает резкий от­пор от Квалбоко. И совершенно понапрасну, потому что, как вскоре выясняется, золотое царство на Земле все же есть, а именно, Россия, управляемая Екатериной. (До этого места перед нами была фантастическая сатира, и вдруг тон повествования рез­ко изменился и стал медоточивым.) И все-то там благоденствуют, захлебывается от восторга Квалбоко, все трудятся, все счастливы, следов войны нет и в помине, там не знают о казнях и религиоз­ных притеснениях, так как на престоле мы видим «самую премуд­рость...». «Ее царствие есть образец, с коего долженствует копи­ровать себя владетелям» — таким панегириком Екатерине закан­чивается эта странная повесть. Замечу, кстати, что она была напе­чатана в журнале «Собеседник любителей российского слова», скромным редактором которого была сама императрица (и кня­гиня Е. Дашкова). Как тонко заметил Державин от имени Фелицы. т. е. Екатерины II:

Ме воспрещу я стихотворцам

Писать и чепуху, и лесть...

(Впрочем, во многом «Собеседник...» был очень интересным изданием, ему посвящена одна из первых крупных работ Добро­любова.) Конечно, Левшин не первый и не последний, кто славо­словил власть имущих, но тут автора явно занесло, он не знает удержу. Левшин, как характеризует его современная «Литератур­ная энциклопедия», совершил эволюцию от вольтерьянства и со­циального утопизма к верноподданническому национализму. Лю­бопытно, что этот поворот как бы смоделирован в рамках одной повести.

Фантастико-утопические элементы встречались еще у многих литераторов конца XVIII века. «Почти во всех романах, критикую­щих несостоятельность государственных порядков, имеется кар­тина такого уголка на земной поверхности, где все обстоит благо­получно. Обыкновенно, такой счастливой страной является та, в которой форма правления патриархальна»,— пишет исследователь литературы XVIII века В. Сиповский. Писатели охотно рисовали образы хороших, образцовых царей и еще более охотно нападали на придворных, льстивых и корыстолюбивых вельмож, которые от­гораживают царей от народа. Конечно, сейчас все эти произведе­ния выглядят в наших глазах как занятные порой исторические раритеты. Стоит, однако, обратить внимание, что с первых своих шагов фантастика понадобилась для воплощения политических взглядов и нанесения сатирических ударов.

В НАЧАЛЕ ВЕКА

Продолжая поиски ранней русской фантастики, мы найдем ма­ленькое произведение, опубликованное в 1824 году в альманахе «Мнемозина» и называющееся «Земля безглавцев». Оно принадле­жало перу замечательного поэта и человека, активного участника декабрьского восстания Вильгельма Кюхельбекера. В «Земле без­главцев» мы снова отправляемся на Луну. Автор не мудрствует лукаво и не придумывает никаких «научных» объяснений. Увидел в Париже воздушный шар, и так как никто не решался принять любезного приглашения его владельца, то «я вспомнил наше ро­димое небось, поручил себя богу и отправился со своим спутником искать похождений и счастия!» И заносит их на Луну в страну Акефалию, в столицу многочисленного народа безглавцев Акардион, который весь был «выстроен из ископаемого леденца; его обмывала река Лимонад, изливающаяся в Щербетное озеро...»

Несмотря на этот, казалось бы, легкомысленный стиль, автор вовсе не собирается «хохмить», как бы мы сейчас сказали. Он пишет недвусмысленную, резкую, как пощечина, сатиру на окру­жающую его российскую действительность. Вот, например: «Боль­шая часть жителей сей страны без голов, более половины — без сердца. Зажиточные родители к новородившемся младенцам при­ставляют наемников, которые до двадцатилетнего их возраста под­пиливают им шею и стараются вытравить сердце; они в Акефалии называются воспитателями. Редкая выя может устоять против их усилий; редкое сердце вооружено на них довольно крепкой грудью».

Достается и российской словесности: тамошние поэты дока­зывают, что дважды два пять, в то время как «наши русские поэты выбрали предмет, который не в пример богаче: с семнадца­ти лет у нас начинают рассказывать про свою отцветшую моло­дость». Вывод рассказа: «Безглавцы омерзели мне по своему при­творству: они беспрестанно твердят о головах, которых не имеют, о доброте своих сердец, которыми гнушаются...»

Неполные десять страниц Кюхельбекер кончает словами: «Продолжение когда-нибудь». Вряд ли сам автор придавал серь­езное значение своей хлесткой сатирической зарисовке. Но, если вдуматься, он совершил открытие, а именно: он обнаружил, что в стране Утопии можно увидеть не только то, что хочешь, но и то, чего не хочешь. Пройдет, пожалуй, более ста лет, прежде чем это никем не замеченное открытие разовьется в мощный жанр антиутопии и романа-предупреждения. Хотя их следы будут нам попадаться и раньше.

От декабриста Кюхельбекера мы переместимся на противо­положный политико-литературный полюс и заглянем в собрание сочинений Фаддея Булгарина. Едва ли в истории русской журна­листики и литературы есть имя более презираемое, чем это (Кат­ков еще, быть может). Булгарина и помним-то мы главным обра­зом по убийственным пушкинским эпиграммам. Верноподданни­ческий писатель, осведомитель III отделения, травивший в своих газетах и журналах передовую, реалистическую литературу, он тоже питал влечение к жанру утопии. Несколько неожиданно, не правда ли? Что поделать, хронологически очередное произведение, попадающее в рамки нашего обзора, принадлежит именно ему. В 1824 году в «Литературных листках» появились «Правоподобные небылицы, или Странствование по свету в двадцать девятом веке». Необходимо, впрочем, отметить, что это был краткий период в жизни Булгарина, когда он занимал двойственную позицию, дру­жил с Грибоедовым и даже сотрудничал в рылеевской «Полярной звезде». А в самом произведении нет ничего сверхреакционного, оно, так сказать, умеренно консервативно, но в этом смысле не более, чем, скажем, написанная несколько позже известная уто­пия В. Ф. Одоевского «4338-й год».

Что же может в повестушке Булгарина привлечь наше внима­ние? Прежде всего, это первое у нас путешествие во времени. Научных оправданий, правда, этому не приводится никаких. Попал наш рассказчик в будущее до крайности просто. Плавая с по­стоянным своим литературным собеседником Архипом Фаддееви­чем в лодке, он заводит с ним актуальный философский спор:

«Правда, что в физических науках мы гораздо выше древних, и если открытия будут продолжаемы беспрестанно в таком же мно­жестве и с таким же рвением, то любопытно знать, что будет с родом человеческим через тысячу лет».

И чтобы тут же дать возможность рассказчику проверить свои предположения, поднимается ветер, ялик опрокидывается, герой теряет сознание и приходит в себя ровно через тысячу лет а комнате, стены которой были из фарфора с золотой филигранью (до чего ж осторожно надо было ходить в такой комнате), став­ни из слоновой кости, а мебель из серебра (представляете, сколько она весила!). Несмотря на всю художественную беспомощность повествования, некоторые прогнозы довольно любопытны на се­годняшний взгляд. Вот, например: «Все, что вы здесь видите на столе… есть произведение моря. По чрезвычайному народонаселе­нию на земном шаре и по истреблении лесов, все почти животные и птицы, которых прежде в таком множестве употребляли в пищу, перевелись... Но зато море представляет нам неисчерпаемый мага­зин для продовольствия. После изобретения подводных судов и усовершенствования водолазного искусства, дно морское есть пло­доносная нива, насеянная несчетным множеством питательных ра­стений, а воды снабжают нас в изобилии рыбами, водоземными животными и раковинами». Более чем за сто лет до француза Кусто Фаддей Булгарин мог бы взять патент на изобретение аква­ланга. Судите сами: «Они (пловцы.— В. Р.) были одеты в ткани не­проницаемые для воды; на лице имели прозрачные роговые маски с колпаком... По обоим концам висели два кожаных мешка, на­полненные воздухом, для дышания под водой посредством тру­бок».

В остальном технической выдумкой автор не блеснул — паро­вые машины, воздушные дилижансы, парашютные десанты; правда, есть машины для делания стихов и прозы, но от их употребления давно отказались. Социального прогресса почти никакого: короли, принцы, купцы; подводные фермы и хутора принадлежат бога­тым помещикам. Чуть ли не единственный признак демократизма: дети богатых и бедных обучаются совместно. Рядом с именем Булгарина у литературного столба позора, как правило, выставляются еще две фигуры — Греч и Сенковский. Греч нас сейчас совсем не интересует, а вот что касается Осипа Сенковского... Это личность куда более сложная и любопытная, чем Булгарин. В подробном литературном портрете «Барон Брамбеус» В. Каверин нарисовал хотя и противоречивую, но в общем скорее положительную, чем отрицательную фигуру — талантливо­го журналиста, создателя знаменитой «Библиотеки для чтения», образованнейшего человека своего времени, одного из первых научных популяризаторов, одного из первых русских востоковедов. В то же время... Впрочем, здесь не место для углубления в литературную позицию О. Сенковского. Займемся его произ­ведениями, имеющими непосредственное отношение к избранной нами теме. Я имею в виду «Фантастические путешествия барона Брамбеуса», которые вышли в 30—40-х годах несколькими изда­ниями. Из трех путешествий, собранных в этой книге, довольно толстой, к фантастике, собственно, имеют отношение два, а из них наибольший интерес представляет «Ученое путешествие на Медве­жий остров». Честно говоря, из всего перечисленного это первое произведение, которое сохранило непосредственную прелесть и для сегодняшнего читателя.

  1. Учебно-методический комплекс по дисциплине дпп. Ф. 14. Детская литература уд-04. 13-025 Д

    Учебно-методический комплекс
    Настоящий учебно-методический комплекс разработан для дисциплины «Детская литература», входящей в цикл дисциплин специализации. Она изучается студентами специальности библиотечно-информационной деятельности на 3 курсе в VI семестре

Другие похожие документы..