Сказка про Лису и Зайца

49 PRE-NATAL EXPERIENCE

Очень быстро этот интерес охватил и область до-видового
бытия.

Стали интересовать стадии биологического развития, предшес-
твующие стадии человека!

Не останавливаясь на этом, круг интересов стал охватывать
ранние формы общественных отношений — до-классовое пер-
вобытное общество, особые формы поведения и мышления.
И все эти области интересовали меня в разрезе пережитков всех
этих стадий внутри нашего сознания, мышления и поведения.

Monsieur, madame et bebe*

В Петербурге маменька живут на Таврической улице, 9.

Парадное во дворе.

Лифт.

Белый мраморный камин внизу.

Весело трещит в нем огонь.

Для меня здесь всегда зима:

я бываю здесь из года в год только на Рождество.
Камин неизменно весело трещит.
Вверх по лестнице бежит красный мягкий ковер.
Будуар маменьки обит светло-кремовым штофом. По светло-
му фону разбросаны крошечные розовые веночки.
Такие же портьеры.

Ковер — в тон веночкам — блекло-розовый.
Будуар — одновременно спальня.

Это скрывают две портьеры, отделяющие маменькину постель.
Портьеры в таких же веночках.

Много лет спустя — уже студентом, уже на постоянном житье
у маменьки — я здесь хвораю вторичной корью.
Окна завешены.
Сквозь шторы бьет солнце.
Комната погружена в ярко-розовый свет.
Жар ли это?

Не только жар: подкладка у штор тоже розовая. Солнечные
лучи, пробиваясь сквозь подкладку, розовеют.
Таким розовым светом просвечивают руки между пальцами,
когда держишь их против лампы, или закрытые веки, когда по-
ворачиваешь голову к солнцу.

Такой же теплый розовый свет чудится, когда думаешь о девя-
тимесячном блаженстве пребывания в утробе...

Мсье, мадам и младенец (франц.).

51 MONSIEUR, MADAME ET BEBE

Розовый свет комнаты сливается с жаром и бредом болезни.
Спальня бабушки — я помню себя в ней совсем маленьким —
была вся голубая.

Голубой бархат на низких креслах и длинные голубые драпри.
У бабушки голубой период?
У маменьки розовый?1

Сейчас драпри и мебель из маменькиного будуара доживают
свой век на даче.
Веночков почти не видно.
Обивка стала серой.

Бахрома у кресел местами вырвана, и низ их кажется верхни-
ми челюстями, из которых местами выбиты зубы.
Серый период?

По диванчикам, козеткам, бержеркам — и как их только не на-
зывают! — там и сям разбросаны книжки.
Чаще всего это желтые томики издательства Кальман-Леви.
Книги из библиотеки дамы решительных и независимых взгля-
дов.

На первом месте: “Nietzscheenne”*.
Потом неизменный “Sur la branche”** Пьера Кульвена (Pierre
Coulevain).

И, конечно, “Полудевы” Бурже2, сменившие “Полусвет”
Дюма-фиса.

Под эти желтые обложки я не заглядываю.
Но вот вовсе неожиданно из цикла тематики о “полудевах”
откуда-то выныривает книжечка “Les etapes du vice”***.
Это не более не менее как жалостливая история скромной де-
ревенской девушки, попадающей сперва на парижский “тро-
туар”, а затем в “закрытый дом” (maison close).
Обстановка. Быт. Нравы.

Книжечка интересна тем, что полна фотографий.
Таких фотоиллюстраций, которыми um die Jahrhundertwen-
de**** (как говорят немцы) полны любые издания Мопассана,
Колетт и Вилли, Жип.

Прелестно по своей нелепости позированные, они показыва-
ют этих барышень в ожидании “гостей”, этих барышень, засы-
_________
* “Ницшеанка” (франц.).
**“На веточке” (франц.).
***“Этапы порока” (франц.).
**** на рубеже столетия (нем.).

52 Мемуары

пающих в своих жалких мансардах после “работы”, барышень
за утренним шоколадом, барышень за туалетом.
Тут же несколько документальных фотографии — роскошные
кровати с нагло оголенными золочеными амурами с четырех
концов.

Фотоиллюстрации девятисотых годов я люблю с пеленок.
У папеньки были вороха парижских альбомов.
Особенно много — связанных со Всемирной парижской вы-
ставкой 1900 года.

Мою “Exposition universelle”* я знал наизусть от доски до до-
ски не хуже “Символа веры” или “Отче наша”!
Это были, пожалуй, первые фотомонтажи, которые я держал
в руках.

Принцип этих иллюстраций состоял в том, что “в розницу”
позировавшие фигуры фотографировались в отдельности, а
потом вклеивались вместе в соответствующий подходящий фон.
Иногда это был фотофон. Иногда рисованный.
Это были “Кулисы кафешантана”, и фигурки тогда представ-
ляли собой популярных этуалей в чрезвычайно откровенных
костюмах цариц ночи, кошечек с пушистыми ушками, жокея
или маркиза.

И, конечно, пожарный — le pompier — в наклеенных гигантских усах.

Или это было “Le foyer de 1'Opera”**, в котором толпились муж-
чины в цилиндрах (hauts de forme), а великосветские дамы были
одеты в шелковые накидки с морем кружевных оборок.
Иногда это бывал “Карнавал”, и тогда все были в масках.
Или — общий вид фейерверков на Выставке.
Тогда фигурки восторгались, и особенно отчетливо было вид-
но, что освещение на них не совпадало с источником света, а
взгляды совершенно не попадали туда, куда, по общему замыс-
лу, они должны были бы глядеть.
“Монтажи” эти были отпечатаны в разных тонах:

бледно-оранжевые, фиолетовые, нежно-шоколадные, резеда.
Может быть, интерес к монтажу начинал прокладываться у
меня отсюда, хотя сам тип составной картинки значительно
более древний.
Двадцатые и тридцатые годы прошлого столетия знают преле-
________
* — “Всемирную выставку” (франц.).
**“Фойе Оперы” (франц.).

53 MONSIEUR, MADAME ЕТ ВЕВЕ

стные образцы картинок, составленных из вырезанных гравюр.
Этим путем обычно украшались створчатые ширмы или плос-
кие экраны перед каминами.

Такие ширмы сороковых годов, я помню, были еще в 1927 году
среди немузейной части обстановки Зимнего дворца.
Такие же ширмы — с портретами лучших английских актеров
в лучших ролях — когда-то стояли у лорда Байрона.
Само же развлечение составлять эти составные картинки на-
равне с искусством вырезать силуэты тянется к нам из сердце-
вины “дизютьем сьекля”* и Моро ле Жена, Эйзена и Гравело.
Это занятие называлось декупажем, и сохранились картинки с
дамами, занятыми этим делом.

Другой тип фотоальбомов строился по иному признаку.
В отличие от “Paris la Nuit”, “Le Moulin Rouge”, “Le Casino”**
и т. д. с Лой Фюллер, Джейн Эврил, кек-уоком, матчишем, с
канканом и пр. сестрами этих фотосверстников плакатов и ли-
тографий Тулуз-Лотрека, другие альбомы носили название “Le
Reve”, “Le Rendez-vous”*** и т. д. и т. п.
Эти альбомы были уже чистым кинематографом.
Здесь страница за страницей показывалась девушка — в пос-
тели.

Девушка просыпается.
Потягивается.
Мечтает.
Вот она моется.

Вот накинула нарядную рубашку.
Вот надевается корсет.
И т. д., и т. д.

Вот она ждет кавалера.
Вот кавалер не пришел.

Здесь событие так же разложено на последующие фазы, как в
удивительной серии из шести маленьких полотен Гойи, рисую-
щих историю разбойника Маргоротто.
Вот разбойник нападает на беззащитного монаха.
Вот внезапно монах оказывает неожиданное сопротивление.
Вот еще более неожиданно монах сшибает разбойника с ног.
Разбойник взят под стражу...
_________
* Dix-huitieme siecle — восемнадцатый век (франц.).
**“Париж ночью”, “Мулен-Руж”, “Казино” (франц.).
***“Мечта”, “Свидание” (франц.).

54 Мемуары

По принципу вторых альбомов сделаны фотокартинки в “Les
etapes du vice”.

“Les etapes du vice” входят в круг неизгладимых впечатлений.
(По этому же принципу делаются и книжечки “Comment on
nous vole, comment on nous tue”*, где такими же фотоинсцени-
ровками показаны способы обкрадывания клиентов “par ces
demoiselles”**, а также элегантные приемы убиения легкомыс-
ленных представителей “de ces messieurs”*** посредством кус-
ка свинца, заложенного в пятку чулка!)
И “Les etapes du vice” беспокоят воображение, пока на ощупь
в “Rue Blomet” в Париже, у “Madame Aline” в Марселе и, на-
конец, в “Maison des Nations”**** на Рю Шабанне не убежда-
ешься, к своему несказанному удивлению, что в жизни все об-
стоит именно так.

И что еще более удивительно — что мало что изменилось за
каких-нибудь 30 — 40 лет.

И в золотой резьбе кроватей “Дома наций” можно увидеть
двоюродных братцев бесстыжих “бамбино”, которые смеялись
вам в детстве с картинок упомянутой книжки.
Впрочем — не совсем.

Исчезли корсеты и взбитые прически с валиком над лбом.
Исчезли ослепительные чулки с широкими полосами... попе-
рек.

И ушли в забытье неуклюжие белые pan-pans***** до колен.
Впрочем, это... технические детали.
Среди маменькиных диванов и козеток попались еще две книги.
В эти заглядывалось.
Не раз.

Но с беспокойством.
С известным волнением.
Даже с... боязнью.

И эти книги старательно запихивались между спинкой и си-
деньем кресел и диванов.

Для верности еще прикрывались подушками — маменькиного
рукоделия в манере ришелье.
_________
* “Как нас обкрадывают, как нас убивают” (франц.
**“этими девицами” (франц.).
*** “этих господ” (франц.).
**** “Доме наций” (франц.).
***** панталончики (франц.).

55 MONSIEUR, MADAME ЕТ ВЕВЕ

(Прорезные рисунки, части которых сдерживались друг с дру-
гом посредством системы тоненьких лямочек. Сколько таких
узоров я калькировал для маменьки из журналов! Сколько поз-
же сам комбинировал или сочинял самостоятельно!)
Прятались эти книжки не то от неловкости, не то из страха
перед тем, что было в них,

не то для того, чтобы наверняка иметь их под рукой в любой
момент...

В книжках этих было чем напугать.
Это были — “Сад пыток” Октава Мирбо и... “Венера в мехах”
Захер-Мазоха (вторая даже с картинками).
Это были, сколько я помню, первые образчики “нездоровой
чувственности”, попавшие мне в руки.
Крафт-Эбинг попал в эти руки несколько позже.
Но к первым двум книгам у меня осталось до сих пор чувство
болезненной неприязни.

Иногда я думаю о том, почему я никогда не играю в азартные
игры.

И мне кажется, что это не от недостатка предрасположения.
Скорее, наоборот.
Иногда “боишься испугаться”.
Это бывало у меня в детстве.

Я не боялся темноты, но я боялся того, что, проснувшись в тем-
ноте, я могу испугаться!

По той же причине я обхожу кругами область азартных игр.
Я боюсь, что, раз прикоснувшись к ним, я удержу уже знать не
буду.

Я очень хорошо помню, как среди обстановки этого бело-ро-
зового с веночками будуара я лихорадочно следил за бирже-
выми сводками, когда маменьке вздумалось небольшой суммой
“свободных денег” поиграть на бирже...
Мирбо и Мазоха, тянувших к себе, я избегал не зря.
Тревожная струна жестокости была задета во мне еще раньше.
Как странно, — живым впечатлением. Но живым впечатлени-
ем с экрана!

Это была одна из очень ранних, увиденных мною картин. Ве-
роятно, производства Пате.
В доме кузнеца — военный постой.
Эпоха — наполеоновские войны.

Молодая жена кузнеца изменяет мужу с молодым “ампирным”
сержантом.

56 Мемуары

Муж узнает.
Ловит сержанта.
Сержант связан.
Брошен на сеновал.
Кузнец раздирает его мундир.
Обнажает плечо.

И... клеймит его плечо раскаленным железом.
Как сейчас помню: голое плечо, громадный железный брус в
мускулистых руках кузнеца с черными баками и белый дым (или
пар), идущий от места ожога.
Сержант падает без чувств.
Кузнец приводит жандармов.

Перед ними — человек без сознания с оголенным плечом.
На плече... клеймо каторжника.
Сержант схвачен как беглый.
Его водворяют обратно в Тулон.
Финал был героико-сентиментальный.
Горит кузница.

Бывший сержант спасает жену кузнеца.
В ожогах исчезает “позорное клеймо”.
Когда горит кузница? Много лет спустя?
Кого спасает сержант: самого кузнеца или только жену?
Кто милует каторжника?
Ничего не помню.

Но сцена клеймения до сих пор стоит неизгладимо в памяти.
В детстве она меня мучила кошмарами.
Представлялась мне ночью.
То я видел себя сержантом.
То кузнецом.

Хватался за собственное плечо.
Иногда оно мне казалось собственным.
Иногда чужим.

И становилось неясным, кто же кого клеймит.
Много лет белокурые (сержант был блондин) или черные баки
и наполеоновские мундиры неизменно вызывали в памяти са-
мую сцену. Потом развилось пристрастие к стилю ампир.
Пока, подобно морю огня, поглотившему клеймо каторжника,
океан жестокостей, которыми пронизаны мои собственные
картины, не затопил этих ранних впечатлений злополучной
кинокартинки и двух романов, которым он несомненно кое-
чем обязан...

57 MONSIEUR, MADAME ЕТ ВЕВЕ

Не забудем, однако, и того, что детство мое проходит в Риге в
разгар событий пятого года.

И есть сколько угодно более страшных и жестоких впечатле-
ний вокруг — разгул реакции и репрессий Меллер-Закомель-
ских и иже с ними.

Не забудем этого тем более, что в картинах моих жестокость
неразрывно сплетена с темой социальной несправедливости и
восстания против нее...

*

“Monsieur, madame et bebe”.

Вот еще одно заглавие книги, очень популярной в эти же годы.
Но тут уж простите!

Этой книги я не только не читал и не видел, но даже не знаю, о
чем она.

Кажется, она была слегка скандальна или un peu risque*, во вся-
ком случае.

Знал я ее только по заглавию.

Этим заглавием мне захотелось отбить запись некоторых моих
настроений, что мучают меня последние дни.
Уж очень оно к ним подходит!

Но, конечно, как всегда, название книги потянуло за собою
окружение книг, из которого оно вырывается.
Книги потянули за собой столики и кресла, по которым они
были разбросаны.
Под кресла раскатились ковры.
По бокам прочертились окна.
Окна завесились шторами.
Сквозь шторы засияло солнце.

И целое погрузилось в розовую теплую мглу воспоминаний.
Розовый свет среди затянутых занавесок вызвал к жизни об-
раз материнского лона.

И как ни странно — только именно это, да заглавие — “Mon-
sieur, madame et bebe” — оказываются точно к месту о том, о
чем я хотел написать.

<А прежде чем написать о том, о чем я хотел — о “monsieur,
madame et bebe” — применительно к себе, я захотел сказать о
________
* — немного рискованной (франц.).

58 Мемуары

том же применительно к... экстазу.
К вопросу об экстазе я пришел через вопрос о пафосе3.
К проблеме пафоса — стараясь осмыслить работу по “Потем-
кину”.
Формула сложилась как-то быстро и сама собой:

пафос — это когда все составляющие элементы находятся в со-
стоянии экстаза.

По-русски экстаз — “ek-stasis” — дословно означает “ис-ступ-
ление” — “выход из себя”.
Я тогда очень увлекался орфографизмом4.
Полагал (и вполне разумно), что истинная динамическая кар-
тина явления обыкновенно (очень часто) закрепляется в сло-
весном обозначении, которое давалось самому явлению.>
Это началось с анализа механической формулы динамики вы-
разительного движения5.
Здесь это положение подтверждается точно.
Потому что обозначение, которое мы привыкли считать пере-
носно-отвлеченным, само по себе продолжает оставаться тем
двигательным обозначением, которое запечатлело динамичес-
кий процесс этого выразительного движения.
Когда нужно проанализировать двигательную (общую “алгеб-
раическую”) формулу, отвечающую данному эмоционально-
му состоянию, достаточно “прочесть буквально” то обозна-
чение, которое человечество “переносно” закрепило словес-
ным обозначением за данным состоянием.
“Отвращение” имеет сквозь все “арифметические” оттенки
частных случаев сквозную “общую” формулу двигательного
процесса, который выражает это состояние вовне — “от-вра-
щение” (так же и, конечно, неминуемо так же a-version, Ab-
scheu*), “за-нос-чивость”, “пре-зрение” и т. д.
Выразительное движение, перехлестывающее за пределы “че-
ловеческой системы” в пространство, становится мизансценой.
Мизансцена — это такое пространственное метафорическое
начертание, которое должно обратно прочитываться смыслом.
“Слежка” выразится пространственно сохранением одного и
того же расстояния между шпиком и объектом слежки.
Неизменяемость расстояния даст представление о “привязан-
ности”, “прикованности” одного к другому — и отсюда пере-
носное чтение о “неотрывности” второго от первого.
________
* (Франц., нем.)

  1. «Сказка про хитрую лисицу»

    Сказка
    Однажды собрались звери на поляне и начали обсуждать очень важные вопросы. Председателем собрания был медведь Потап Иванович. Первыми выступили зайчики.
  2. Сказка про славного царя Гороха

    Сказка
    Приключения Незнайки Незнайка-путешественник Рикки-Тикки-Тави Три Толстяка Чипполино Чуковский: Айболит Бармалей Мойдодыр Муха-цокотуха Тараканище Сказки Диск 3 Дочь болотного царя Сказка про веселых и ловких зайчат Зербино – дровосек Как Маша
  3. Сказка про горшочек

    Сказка
    Дорогие родители! Ваши детки растут не по дням, а по часам. С каждым днем они все больше радуют и удивляют Вас. Только-только Ваше ненаглядное солнышко лежало в кроватке, и вот уже пухлоногий малыш уверенно исследует квартиру.
  4. Сказки про людей

    Книга
    Жили были король с королевой, оба молодые и счастливые в браке. У них родилась дочь принцесса, очаровательный ребенок, и, что показательно, её мать не умерла родами.
  5. Сказка про медведя шатуна и его друзей

    Сказка
    КАЗАК И ПТИЦЫ Давным-давно в одной из станиц Кубанской области жил казак по имени Сашко. И так как война с турками в то время прекратилась, Сашко аккуратно сложил казацкое обмундирование в шкаф, ружье и шашку поставил в угол и занялся земледелием.
  6. Сказка про трех поросят

    Сказка
    Хижина, где он жил с матерью, была небольшая, из грубого камня, какого много в тех местах, и стояла как раз на границе между Англией и Шотландией. И хотя они были люди бедные, по вечерам, когда в очаге ярко горел торф и приветливо
  7. Сказка про хитрого зайца

    Сказка
    Собрались в гостях у медведя на праздник урожая белка, заяц и ежик. Медведь приготовил из меда - медовое печенье, белка из лесных ягод – ароматное варенье, заяц из моркови – морковный сок, ежик из грибов – грибной суп.
  8. Сказка про музыкальное дерево

    Сказка
    АКТЕР. Здравствуйте, детишки-ребятишки! Ай, потешить вас сегодня сказочкой? Ну, тогда слушайте в оба уха! Сказка эта – необычная! В этой сказке дива - дивные, в этой сказке чуда – чудные! Звери у нас говорят по-человечьи, да пляски весёлые пляшут.
  9. «Сказка про Колобка»

    Сказка
    научить разбираться в ситуации, которая несет в себе опас­ность, правильно реагировать в таких случаях: обратить внима­ние прохожих и взрослых на себя, уметь звать на помощь, уметь сказать «нет» на предложения незнакомого взрослого.

Другие похожие документы..