И тогда мастер словно в попытке изгнать бесов, порождаемых слепотой рассудка, стал писать самую простую из своих историй… Эта книга называется “ Все имена

Диас Валеев

МЕЧ ВЕСТНИКА – СЛОВО

очерки

откровения

эссе

ИМЕНА

«И тогда мастер словно в попытке изгнать бесов, порождаемых слепотой рассудка, стал писать самую простую из своих историй… Эта книга называется Все имена”. Все наши имена – здесь. Имена живых и имена мертвых».

Жозе Сареманго

«Мы не уроды

И не красавцы.

Мы не святые

И не мерзавцы».

Олег Бородкин

Идущий на Голиафа

Он вспыхнул подобно яркой сверхновой звезде. И быстро угас. Тридцати семи лет. От туберкулеза легких.

Свет от вспышки заметили. Его чтят: называют классиком татарской литературы. Но весь ли блеск его души дошел до нас? И до всех ли он дошел?

Драматург мирового уровня, он все еще достояние пока лишь одной татарской культуры.

Перед главным детищем его сердца, героем его странной фантастической авангардистской драмы «Две мысли» Даутом лежат три пути. Первый – мелкоживотное существование в параметрах быта, заданной извне микроситуации, жизнь эгоистическая, стихийная, бессознательная, серая; так живет все окружение Даута, его бывшие друзья. Второй путь – нирвана, ведущая к небытию, к абсолютному отказу от жизни, к этому призывает Даута его Черная мысль. Третья возможность – борьба за бытие, борьба за право быть в этом мире человеком и за то, чтобы этот мир стал хоть немного лучше; вступить на эту дорогу зовет Даута его Красная мысль. Он же, Даут, чувствует, что все эти пути лежат не только вне его, но находятся и в нем самом – как три возможности, три ипостаси человеческого духа. Словно три человека заключены в его душе, в его теле, и борются в нем за первенство. Он же не сводим ни к одному из трех начал: ни к Красной мысли, ни к Черной, ни к Серой, которую олицетворяют его бывшие товарищи. Он – олицетворение жизни, а она всегда разная, и всегда совокупность тенденций, путей, возможностей. Не какая-то одна линия спектра, а весь спектр. И вот ему, совместившему в себе верхи и низы человеческой природы («Хочу... тремя путями этот мир рассечь или обнять», – скажет поэт нашего времени)1, надо сделать последний выбор, найти единственно верный путь, и при этом не пойти против природы, не разрушить жизнь. Напротив, – придать ей смысл и красоту.

«Две мысли»1 – драма символическая. И в образе Даута (Давида по библейским сказаниям, дерзкого пастуха, вышедшего с пращой и посохом на борьбу с Голиафом, филистимлянским великаном, воплощением черного мирового зла, закованным в тяжелый панцирь и с мечом в руках), писатель рисует само человечество, страстно ищущее выхода. Голиаф, побежденный библейским Давидом, снова грозит жизни, и Даут, человек начала XX века, уже не библейский, а современный человек, вновь находит в себе решимость вступить с ним в смертельную схватку.

Имперский абсолютизм с его разветвленным и всепроникающим аппаратом чиновничества, агентурной сетью тайной полиции и жандармерии, мощной армией, с его сложившимися в течение долгих столетий словно навсегда окостеневшим укладом жизни и ...одинокий независимый человек – вот то противостояние, в котором находится герой Г.Кулахметова.

«Если мы живые, если мы не бездушные твари, то как мы должны жить?! Мы живем на свете, не понимая своего предназначения, своей судьбы! Живем, не зная своих возможностей!»

Человеку Кулахметова важно разобраться в самом себе. Понять себя и понять мир.

«Неужели мы не можем проснуться? Неужели нам не дано понять того, что мы способны на большее? И, главное, понять друг друга? Ведь даже звери, живя вместе, понимают друг друга? В их мире больше мира и согласия, чем в нашем. А мы наделены разумом? Мы разумны?»

И он, как бы разложенный на части, видящий в себе каких-то двойников, раздираемый ими, страстно и яростно ищет в себе целостного человека.

Не сразу приходит понимание, что правда жизни недоступна, когда идешь к ней в одиночку, что в этом поиске он не может быть один. Но приходит и это понимание. И приходит, возникает на его пути тот человек, который становится его первым товарищем, первым спутником. Это тоже странный образ. Галия вроде бы выхвачена из реальности, она вполне земная. Но связаны они как бы узами уже неземными. Не плоть, а дух бросает их навстречу друг другу. «Я люблю... – говорит она. – Но люблю не женской любовью, нет!.. Люблю не так, как женщина любит мужчину, не так, как жена любит мужа!» Среди тьмы мира находят они друг друга. Среди тьмы мира встречаются их руки, заключая союз. И они идут, исчезают.

Куда они уходят? Что найдут на избранном пути эти Адам и Ева XX века.

Далеко не случайно, читая драмы этого художника (это, как увидим позже, относится и к другой его пьесе «Молодая жизнь»), в памяти возникают ассоциации с героями древних мифов. Искусство – всегда резонатор, всегда перекличка с другими эпохами и временами. Витки реалистического – а с точки зрения обыденного, здравого смысла, даже бытового сюжета (с этой точки зрения история исканий Даута не более как история выхода человека за пределы бытового разума, «сумасшествия» его) складываются в тугую спираль философских размышлений о мире.

Любопытна новизна мышления этого художника. Пьеса «Две мысли» написана им в 1905 году, в начале столетия. Но, читая ее в последней четверти века, удивляешься пророческой силе писателя, его видению грядущих событий. Вот одна развернутая ремарка из пьесы... В ней говорится о снах Даута. Снах кулахметовского человека.

«Красная мысль». Человек уснул... Что видит он?

(Задняя стена раздвигается, и одна за другой возникают картины классовой борьбы. Кровь, разъяренные лица, поднятые гневно руки. Булыжник и винтовка. Смятый в крике рот и глаза, покрывающиеся ледяной коркой смерти. Звенят кандалы, раздаются стоны, Даут вместе с народом... Народ и противостоящие ему регулярные войска. Колышутся массы, гремят орудийные выстрелы. Трупы на улицах городов, дымные пожарища… Лицо человека, разодранное победным криком радости...)».

Да, что видит кулахметовский герой? Не буквально ли то же, о чем мы читаем ежедневно в газетной хронике? Что доносят до нас ныне ежечасно телетайпы и телекамеры мира?

С десяток строк, написанных на заре века, проходная для драматурга ремарка, но в ней – точное предвидение событий, которые станут определяющими для XX столетия. 1905 год, еще 12 лет до февральского и октябрьского переворотов, но в этих строках – и 1917 год в России, и Куба, и Вьетнам, и Иран, и битвы с фашизмом… В них весь человеческий мир, стремительно переделывающий в течение XX века свою судьбу, меняющий ее. Кинематограф еще только зарождался, едва только делал свои первые робкие шаги, а драматург уже удивительно свободно оперирует его изобразительными средствами – методом монтажа, наплыва, крупного и мелкого планов; его мышление строго сюжетно, последовательно – все в реалиях обычной жизни и ассоциативно, совершенно свободно – в бросках в ирреальность. Даже в чисто стилистических исканиях он как бы опережает свое время, и поэтому часто рождается ощущение, что ты читаешь пьесу, написанную не в начале XX века, а где-то в его конце или даже дальше – в XXI веке. Здесь, пожалуй, можно провести параллель лишь с лермонтовским «Героем нашего времени», романом, написанным поразительно современно, в духе новейших исканий прозы XX столетия.

О многом говорят эти стилистические прорывы художников в будущее. И в первую очередь, наверное, о том, что настоящее рождается и незаметно зреет задолго до того, как действительно получает статус настоящего и все вытекающие отсюда права. В этом смысле искусство это, пожалуй, всегда будущее в настоящем, будущее, уже реализованное – пока еще не во всей жизни, но уже в одной из ее форм – в мифе.

«...Мои мысли раздвоились... Они раскололись надвое, разделились, разошлись и с тех пор враждуют друг с другом... А где я? В какой мысли весь я?»

Это терзания Даута. Но не услышит ли, не узнает ли в этих размышлениях всезнающий читатель ноты, которая зазвучит в мире позднее во всех областях человеческого знания – в частности, в науке?

Классический разум, своего рода способ «монологического» мышления, столетиями питающийся аристотелевскими силлогизмами «или – или», на рубеже XX века приходит в тупик. Как, в самом деле, совместить в единое целое, казалось бы, несовместимые и полярно противоположные по природе реальности? Попытки изобразить, скажем, ход атомных процессов в классическом духе привели к кризису в физике. Спасение пришло лишь тогда, когда для описания элементарных частиц стали применять и волновые, и квантовые понятия как дополняющие друг друга. Лишь взятые вместе, они исчерпывали существенные сведения об атомных системах. Появление на арене принципа дополнительности, принципа совмещения несовместимого явилось как бы логическим выражением новой ситуации, ставшей характерной для мышления человека нового века. Не отказываясь полностью от прежнего монолога (где истина противостояла лжи), человек главным своим оружием в познании мира избирает теперь как бы диалог различных логик (где одна истина диалектически противостоит уже другой истине). Но ко всему этому наука пришла позднее. Искусство же, этот всегдашний разведчик будущего, первым заняло новые позиции, и одно из частных свидетельств тому – «Две мысли» Кулахметова. Глубочайшие изменения в мышлении человечества, отставка, которую получили прежние абсолютистские, догматические или, как принято их называть теперь, «классические» представления о мире, о человеке (не случайно в эти же годы возник и первый набросок общей теории относительности) ярко и сильно отразились в его творчестве. Образом Даута, этого тройственного человека, расщепленного на свою красную, черную и серую ипостаси, его драматургия как бы говорила, что космос человеческой души неоднороден, бесконечен, и для его описания необходимо именно совмещение несовместимого, диалог различных его составляющих, их спор, их борьба. Согласно концепции драматурга, человек это некое плюралистическое многообразие, не арифметическая, но алгебраическая сумма различных «я». И не случайно, что в финале пьесы, когда Даут вместе с Галией уходят вслед за Красной мыслью, они уходят обогащенные еще и опытом Черной и Серой мыслей. Для предстоящей впереди жизни этот опыт также необходим.

Старые формы реализма исчерпывали себя, и в «Двух мыслях» на арену пришел тот «реализм в высшем смысле слова», о котором говорил и который развивал в своем творчестве еще Достоевский, заставлявший своих героев беседовать со своими двойниками, с чертом и даже, как отмечал исследователь его творчества М.Бахтин, со своей собственной карикатурой. Интересно и то, что наука в лице своих психологических дисциплин, также в эти годы постепенно приходит к мысли, что сознательное «я» и тот мир, который человек познает разумом, – лишь остров в океане бессознательного; неисчерпаемость человеческого «я», несводимость космоса его духа к какому-то одному «этажу» станут постепенно общим местом; о жизненности этих идей все больше будут свидетельствовать и позднейшие разработки науки о человеке.

Драмы Кулахметова, драмы философские и символические по своему характеру, обладают в то же время одним свойством: они не находятся вне времени и пространства, не лишены плоти и деталей, а напротив, как бы погружены в поток времени, в быт, в его злободневность. Две реальности – реальность конкретная, бытовая, даже обыденная и порой чисто жанровая, и реальность символическая, знаковая, обе лицом к лицу, сводимые друг к другу – и составляют вместе суть его эстетики. С точки зрения здравого смысла, как уже говорилось, пьеса «Две мысли» это история о «сумасшествии» человека. Этим реальным здравым смыслом полна жизнь бывших друзей Даута, и в их глазах, естественно, он – сумасшедший, явный шизоид. Но с точки зрения иного, высшего смысла драма рассказывает об истории страстных духовных исканий мирового человека вообще; выход за «ум» здесь есть, но за ум человека, короткий, обыденный, пошлый, тусклый, эгоистический.

Такова же и пьеса «Молодая жизнь», написанная драматургом в 1908 году. С одной стороны, это вполне реалистическая история (с каким-то даже трагическим рисунком) любви молодой Зулейхи и молодого революционера Гали; власть обычаев, предрассудков, которую не хотела принять Зулейха, и власть тупой внешней силы, олицетворенной в абсолютистском государстве, против которой боролся Гали, – эти две силы, слитые вместе, оказываются сильнее. Гали заточен в тюрьму, Зулейха – в дом, к мужу-изуверу. Но это одна сторона. С другой же, не вырывая своих героев из рамок бытового сюжета, писатель в то же время опять удивительно свободно превращает быт в полет над бытом и на этом уровне драма становится уже сагой о молодой жизни России, о молодой жизни мира. Жизни пестрой, разной, крайне противоречивой, где финальный трагический момент звучит уже как символ. Символ предостережения.

Вот они – авантюристы и молодые переустроители мира – Гали, Юсуф, Вали. Они решили освободить мир от зла, а на их глазах идет на заклание живая женская душа. Опутанная предрассудками, обычаями, она не может вырваться, и путь ее, судьба предрешены. Сможет ли спасти ее любовь Гали? Помогут ли ему его товарищи?

Для Вали важно прежде всего Дело. Он думает об общем, о целом. Жизнь отдельного человека значит для него крайне мало, и он готов принести Зулейху в жертву. В России много несчастных, считает он, и частная благотворительность всех не спасет. Надо делать революцию. Для Гали же (его любовь к Зулейхе это любовь-жалость, любовь-сострадание) революция есть и борьба за отдельного человека. Но он словно болен или до предела отягощен болезнью размышления, размышление не успевает перерасти в нем в конкретное действие. И лишь один Юсуф, странная фантастическая фигура, своеобразный уличный философ (снова три пути, и, кстати, здесь опять мы сталкиваемся со своеобразной интерпретацией драматургом образа библейского Иосифа)1 готов – в любой час дня и ночи – и к борьбе за Дело, и к борьбе за отдельного человека. И лишь случайность мешает ему спасти девушку.

Опять диалог. Опять столкновение, спор различных точек зрения.

Разное отношение революции к человеку – участнику ли движения, попутчику, равнодушному соглядатаю событий или противнику – это и разные пути, разные модели переустройства мира на другой день после ее победы. Еще не победив царизм, человеческая мысль уже думала о том, что делать на другой день после победы. И, естественно, не могла не думать, не спорить, не выдвигать альтернативных предложений.

Начальная сторона революционной программы была ясна всем – свержение самодержавия. Дальнейшее – пути построения нового общества – вызывало споры, размежевание, дифференциацию участников революционных событий.

Острой полемикой вокруг этого вопроса пронизана идеология народничества, не прошла мимо него позднее и российская социал-демократия2. Все это в общем-то та же вечная проблема, которой мучился еще Достоевский, не желавший орошать фундамент будущего рая даже одной «слезинкой невинного ребенка». И вот эту-то нравственную проблему «слезинки», в целом, оказывается, одну из крайне сложных проблем любой революции, – история XX века, богатого трагическими потрясениями во всех концах мира, доказала это в достаточной степени – и решает в своей пьесе художник. Смогут ли они – Вали, Юсуф, Гали, – освободить мир и принести счастье всему человечеству, если они не смогли спасти одного человека и сделали его несчастным? Вот тот круг проблем, пробить брешь в котором – брешь к человеку – стремится татарский драматург.

  1. Книга написана со всей искренностью. Она хочет воздать должное и говорить правду, без злобы и без предвзятости Но она не оказывает ни снисхождения сидящему на троне заблуждению, ни уважения самозваному авторитету. (1)

    Книга
    Книга, которая теперь выносится на суд публики, является плодом довольно близкого знакомства с восточными адептами и изучения их науки. Она предлагается тем, кто готов воспринять истину, где бы он ни встретил ее, и защищать ее, даже
  2. Книга написана со всей искренностью. Она хочет воздать должное и говорить правду, без злобы и без предвзятости Но она не оказывает ни снисхождения сидящему на троне заблуждению, ни уважения самозваному авторитету. (2)

    Книга
    Книга, которая теперь выносится на суд публики, является плодом довольно близкого знакомства с восточными адептами и изучения их науки. Она предлагается тем, кто готов воспринять истину, где бы он ни встретил ее, и защищать ее, даже
  3. Книга написана со всей искренностью. Она хочет воздать должное и говорить правду, без злобы и без предвзятости Но она не оказывает ни снисхождения сидящему на троне заблуждению, ни уважения самозваному авторитету. (3)

    Книга
    Книга, которая теперь выносится на суд публики, является плодом довольно близкого знакомства с восточными адептами и изучения их науки. Она предлагается тем, кто готов воспринять истину, где бы он ни встретил ее, и защищать ее, даже
  4. Книга написана со всей искренностью. Она хочет воздать должное и говорить правду, без злобы и без предвзятости Но она не оказывает ни снисхождения сидящему на троне заблуждению, ни уважения самозваному авторитету. (4)

    Книга
    Книга, которая теперь выносится на суд публики, является плодом довольно близкого знакомства с восточными адептами и изучения их науки. Она предлагается тем, кто готов воспринять истину, где бы он ни встретил ее, и защищать ее, даже
  5. Эта книга представляет собой всесторонний обзор опыта ана­литической практики, обзор, насущность которого чувствует каждый, посвятивший многие годы добросовест

    Книга
    Эта книга представляет собой всесторонний обзор опыта ана­литической практики, обзор, насущность которого чувствует каждый, посвятивший многие годы добросовестному выполне­нию своих профессиональных обязанностей.
  6. В этой книге Диакон Андрей Кураев отвечает на вопросы православной молодёжи

    Документ
    Вопросы молодых резки, требовательны. Они ждут честных ответов. Они не любят общих фраз. И спрашивают они о том, что интересно им и не всегда интересно пожилым прихожанам.
  7. Споры не затихают. "Эту книгу обязан прочитать каждый", считает британский журнал The Economist (1)

    Документ
    Ричард Докинз — выдающийся британский ученый-этолог и популяризатор науки, лауреат многих литературных и научных премий. Каждая новая книга Докинза становится бестселлером и вызывает бурные дискуссии.
  8. Споры не затихают. "Эту книгу обязан прочитать каждый", считает британский журнал The Economist (2)

    Документ
    В ДЕТСТВЕ МОЯ ЖЕНА НЕНАВИДЕЛА СВОЮ ШКОЛУ и изо всех сил мечтала перейти в другую. Много лет спустя, уже двадцатилетней девушкой, она с грустью призналась в этом родителям, глубоко шокировав мать: "Доченька, почему же ты нам тогда прямо не сказала?
  9. Подходы к которой мы наметили в этой книге, не стала исключением. Материалы для нее я искал и находил в Чехии, Германии и Венгрии, что само по себе вполне разумно, ведь в этих государствах до сих пор живы легенды и предания о вампирах и оборотнях. Но можете представить мое удивление, когда я обнаруж (1)

    Документ
    Поиски неразгаданных тайн манят меня в самые разные страны. Тема, подходы к которой мы наметили в этой книге, не стала исключением. Материалы для нее я искал и находил в Чехии, Германии и Венгрии, что само по себе вполне разумно, ведь

Другие похожие документы..