Продолжение истории (предисловие редактора)

первые они рассматривали как социальные, вторые — как политические; таким образом, понятие экономической общественной формации фактически определяло всю структуру марксовой исторической теории. В то же время, если акцентировать внимание на формальной стороне дела, следует признать, что терминологически основатели марксизма никогда не выстраивали триады “доэкономическое — экономическое — постэкономическое общество”; первое определялось ими как “архаическая”, или “первичная” общественная формация, а последнее — как коммунистический строй.

С методологической точки зрения деление человеческой истории на доэкономическую, экономическую и постэкономическую эпохи представляется одним из наиболее совершенных подходов к ее периодизации. Характерно, что в рамках теории постиндустриального общества так или иначе были воспроизведены все основные элементы этой марксовой методологии. Например, пост-индустриалисты также выделили три периода в развитии общества, причем четко обозначили их как доиндустриальный, индустриальный и постиндустриальный соответственно. Они, как и основоположники марксизма, подчеркнули преемственность этих трех фаз социальной эволюции, отметив, что “постиндустриальные тенденции не замещают предшествующие общественные формы как "стадии" социальной эволюции, а зачастую сосуществуют, углубляя комплексность общества и природу социальной структуры”36 ; они указали также на то, что переходы между отдельными общественными состояниями крайне сглажены: “Легко дать абстрактное определение каждой формы социума, но трудно обнаружить его конкретные пределы и выяснить, является ли то или иное общество архаическим или индустриальным”37 ; наконец, они также оценили переходы от одного общественного состояния к другому как важнейшие революционные изменения, а становление постиндустриального строя охарактеризовали как величайшую революцию, когда-либо переживавшуюся человечеством38.

До известной степени сходную позицию занимают сторонники концепции постмодернити, которые выделяют в истории общества период, предшествующий модернити, собственно эпоху модернити и сменяющее ее общественное состояние. Эта теория основывается в значительной мере на тех же методологических постулатах, что и доктрина постиндустриального общества; их сходство легче всего прослеживается в тех случаях, когда с позиций постмодернизма рассматриваются вопросы, так или иначе связанные с хозяйственным и технологическим развитием. Апелляции к относительно поверхностным процессам демассификации и дестандартизации39, преодолению принципов фордизма40 и отходу от форм индустриального производства41 не могут не завершаться признанием того, что нарождающееся новое общество сохраняет капиталистическую природу, оставаясь “дезорганизованным”42 или “поздним”43 капитализмом. Несмотря на то, что таким образом постмодернисты даже объективно принижают значение происходящей социальной трансформации, они тем не менее совершенно справедливо обращают внимание на новый уровень субъективизации социальных процессов, растущую плюралистичность общества44 , уход от массового социального действия, на изменившиеся мотивы и стимулы человека45 , его новые ценностные ориентации и нормы поведения46 , стремясь при этом обосновать опасность разделенности социума и активного субъекта47 .

На наш взгляд, теории постиндустриального общества и постмодернити в большей мере взаимодополняют друг друга, чем противоречат одна другой. Не анализируя в данном случае их сходства и различия, мы хотим лишь отметить, что в каждой из них зафиксирована та или иная фундаментальная предпосылка становления постэкономической системы: постиндустриалисты акцентируют внимание на роли технологического развития и научного прогресса, сторонники идеи постмодернити выдвигают на первый план новые качества человека, способные в полной мере проявиться в будущем обществе. Однако ни технологический прогресс, исследуемый постиндустриалистами, не может осуществиться без радикального развития самого человека, ни становление новой личности невозможно без достижения подавляющей частью общества высокого уровня материального благосостояния, обеспечиваемого экономическими успехами. Точкой, в которой практически пересекаются выводы этих двух теорий, является исследование новой роли знания, или науки, так как в данном случае фактор человеческого совершенствования в наибольшей мере воплощается в достижениях технологического порядка, и наоборот. Вместе с тем нельзя не вспомнить, что еще К.Маркс считал возможным наступление коммунизма (что, по сути, означает в менее идеологизированной формулировке становление постэкономического строя) только при условии, что наука займет место непосредственной производительной силы нового общества. Таким образом, в современной социологии уже сформулированы все основные тезисы, которые в нашем понимании составляют основу концепции постэкономического общества. И под этим углом зрения современная нам историческая эпоха может рассматриваться как один из начальных периодов глобальной постэкономической трансформации, имеющей перспективы, весьма отличные от традиционно избранных нынешней футурологией.

Предпосылки и источники постэкономической трансформации

В своей знаменитой работе “Грядущее постиндустриальное общество” Д.Белл называет важнейшей его задачей кодификацию теоретического знания48 , представляющего собой в конечном счете систематизированную информацию, имеющуюся у человека об окружающей его внешней среде. Столь же определенно мы можем утверждать, что центральной проблемой постэкономического общества становится субординация мотивов деятельности человека, отражающих его субъективное восприятие собственного внутреннего мира. Постиндустриальное общество Д.Белла экстравертно, ему свойственно расширяться и наращивать свои базовые параметры; напротив, постэкономическое общество в нашем его понимании интравертно, его прогресс заключается в большей мере в индивидуальном нравственном и интеллектуальном развитии каждой личности, чем в изменении отдельных параметров общества как совокупности людей. Поэтому все основные тенденции, определяющие развитие постэкономических начал в обществе, имеют в конечном счете субъективистскую природу, в то время как в ходе постиндустриальной трансформации факторы субъективного порядка играли второстепенную роль. В то же время нельзя отрицать, что именно индустриальный строй и его достижения обеспечили формирование тех важнейших условий, без которых становление постиндустриальных, а тем более и постэкономических процессов было бы невозможно. Важнейшей задачей в этой связи становится как определение сути постиндустриальной и постэкономической трансформаций, так и исследование объективных и субъективных составляющих этих процессов. Отметим, несколько забегая вперед, что важнейшим условием развертывания постэкономических преобразований является достижение материальным производством естественного предела своего развития. Данное утверждение не должно восприниматься как тезис о снижении значения и роли материальной составляющей общественной жизни; это было бы недопустимым упрощением картины новой социальной реальности. Говоря о пределе развития материального производства, мы подчеркиваем прежде всего два момента, отражающих особенности соответственно объективных и субъективных процессов, важных с точки зрения становления постэкономического общества. С одной стороны, сегодня как никогда заметно снижение роли и значения материальных факторов производственного процесса. Об этом красноречиво свидетельствуют следующие факты. В 60-е и 70-е годы исследователи постиндустриального общества неоднократно отмечали, что оно может быть охарактеризовано как базирующееся на производстве и потреблении услуг49. В обоснование этой формулы приводилось в первую очередь радикальное изменение структуры рабочей силы в развитых индустриальных странах, и особенно в США, после второй мировой войны. Согласно принятой статистической классификации, в начале XIX века в сельском хозяйстве США было занято почти 75 процентов рабочей силы50; к его середине эта доля сократилась до 65 процентов, тогда как в начале 40-х годов XX столетия она упала до 20, уменьшившись в три с небольшим раза за сто пятьдесят лет. Между тем за последние пять десятилетий она уменьшилась еще в восемь раз и составляет сегодня, по различным подсчетам, от 2,5 до 3 процентов51 . Незначительно отличаясь по абсолютным значениям, но полностью совпадая по своей динамике, подобные процессы развивались в те же годы в большинстве европейских стран52. В результате с 1994 года статистические органы США перестали учитывать долю фермеров в составе населения из-за ее незначительности53. Одновременно произошло не менее драматическое изменение в доле занятых в промышленности. Если по окончании первой мировой войны доли работников сельского хозяйства, промышленности и сферы услуг (первичный, вторичный и третичный секторы производства) были приблизительно равными, то к концу второй мировой войны доля третичного сектора превосходила доли первичного и вторичного вместе взятых54 ; если в 1900 году 63 процента занятых в народном хозяйстве американцев производили материальные блага, а 37 — услуги, то в 1990 году это соотношение составляло уже 22 к 7855 , причем наиболее значительные изменения произошли с начала 50-х годов, когда прекратился совокупный рост занятости в сельском хозяйстве, добывающих и обрабатывающих отраслях промышленности, в строительстве, на транспорте и в коммунальных службах, то есть во всех отраслях, которые в той или иной степени могут быть отнесены к сфере материального производства56 . В 70-е годы в странах Запада (в Германии с 1972 года, во Франции — с 1975-го57 , а затем и в США) началось абсолютное сокращение занятости в материальном производстве, и в первую очередь — в материалоемких отраслях массового производства. Если в целом по обрабатывающей промышленности США с 1980 по 1994 год занятость снизилась на 11 процентов58, то в металлургии спад составил более 35 процентов59 . Тенденции, выявившиеся на протяжении последних десятилетий, кажутся сегодня необратимыми; так, эксперты прогнозируют, что в ближайшие десять лет 25 из 26 создаваемых нетто-рабочих мест в США придутся на сферу услуг60 , а общая доля занятых в ней работников составит к 2025 году 83 процента совокупной рабочей силы61. В последние годы особое внимание социологов привлекает и то, что значительное число работников, статистически относимых к занятым в промышленности, в действительности выполняет функции, которые не могут быть расценены непосредственно как производственные. Если в начале 80-х годов доля работников, напрямую занятых в производственных операциях, не превышала в США 12 процентов62 , то сегодня она сократилась до 10 процентов63 и продолжает снижаться; однако существуют и более резкие оценки, определяющие этот показатель на уровне менее 5 процентов общего числа занятых64. Сегодня они могут показаться заниженными, но сама тенденция такова, что уже в ближайшем будущем вряд ли будут возникать сомнения по поводу таких цифр; примеры тому мы находим в наиболее развитых в технологическом отношении регионах США. Так, в Бостоне, одном из центров развития высоких технологий, в 1993 году в сфере услуг было занято 463 тыс. человек, тогда как непосредственно в производстве — всего 29 тыс.65 Вместе с тем эти весьма впечатляющие данные не должны, на наш взгляд, служить основанием для признания нового общества “обществом услуг”. В контексте постиндустриальной теории, которая, как мы уже отметили, акцентирует внимание на объективных составляющих постэкономической революции, такой подход вполне правомерен; мы же хотим обратить внимание на иной аспект проблемы. Во-первых, рассматривая структуру хозяйства индустриальных стран в исторической перспективе, можно убедиться, что сфера услуг всегда занимала в ней весьма значительное место, и это особенно заметно на примере европейских государств. Так, вплоть до начала XX века крупнейшей по численности профессиональной группой в Великобритании оставались домашние слуги, а во Франции, где их число накануне Великой французской революции превышало 1,8 млн. человек при общем количестве сельскохозяйственных работников около 2 млн., доля занятых в сфере услуг не понизилась и к началу 30-х годов нашего столетия66. В США, где буржуазное общество сложилось вне феодальной структуры, сельское хозяйство исторически обеспечивало работой большую часть населения; однако и в этом случае число занятых в промышленном секторе никогда не превосходило числа работников сферы услуг, так что американское общество, как это ни парадоксально, в данном смысле слова никогда не могло быть названо преимущественно индустриальным67. Во-вторых, немаловажным представляется то обстоятельство, что объем производимых и потребляемых обществом материальных благ в условиях экспансии сервисной экономики не снижается, а растет. Еще в 50-е годы Ж.Фурастье отмечал, что производственная база современного хозяйства остается и будет оставаться той основой, на которой происходит развитие новых экономических и социальных процессов, и ее значение не должно преуменьшаться68 ; исследователи, акцентирующие внимание на значимости комплексного подхода к современному хозяйству, указывают, что “95 процентов добавленной стоимости (в обрабатывающих отраслях и сфере услуг. — В. И.) произведены не независимо от 5 процентов, приходящихся на добывающую промышленность, а, скорее, основываются на них; таким образом, впечатление об относительной незначительности всей добывающей промышленности не соответствует действительности”69 . Снижение занятости в промышленности, добывающих отраслях и сельском хозяйстве не отражает в последние годы динамики доли этих секторов в производимом валовом национальном продукте. Доля промышленного производства в ВНП США в первой половине 90-х годов колебалась между 22,7 и 21,3 процента70 , весьма незначительно снизившись с 1974 года71 , а для стран ЕС составляла около 20 процентов (от 15 процентов в Греции до 30 в ФРГ72 ). При этом рост объема материальных благ во все большей мере обеспечивается повышением производительности занятых в их создании работников. Если в 1800 году американский фермер тратил на производство 100 бушелей зерна 344 часа труда, а в 1900-м — 147, то сегодня для этого требуется лишь три человеко-часа73 ; в 1995 году средняя производительность труда в обрабатывающей промышленности была в пять раз выше, чем в 1950-м74 . Более того; современные исследования показывают, что часто описываемое снижение занятости в первичном и вторичном секторах в значительной мере компенсируется ее ростом в связанных с ними отраслях. Отмечая, что “в 1994 году общая занятость в обрабатывающей промышленности и связанных с ней производствах фактически составляла 30 млн. человек и снижение занятости в промышленности как таковой более чем компенсируется ее ростом в смежных производствах”, Джеймс Гэлбрейт приходит к выводу, что “занятая в обрабатывающей промышленности рабочая сила составляет по крайней мере 25 процентов от общей занятости и в предшествующие 10 лет существенно не уменьшилась”75 . Таким образом, многие приходят к выводу о том, что в постиндустриальных обществах в последние годы не только не снижается доля первичного и вторичного секторов хозяйства, но и промышленный труд (blue-collar work) не обнаруживает никакой тенденции к исчезновению76. Таким образом, современное общество не характеризуется очевидным падением доли материального производства и вряд ли может быть названо “обществом услуг”. Мы же, говоря о снижении роли и значения материальных факторов, имеем в виду то обстоятельство, что все большая доля общественного богатства воплощает в себе не материальные условия производства и труд, а знания и информацию, которые становятся основным ресурсом современного производства в любой его форме. Становление современного хозяйства как системы, основанной на производстве и потреблении информации и знаний, началось в 50-е годы. Уже в начале 60-х некоторые исследователи оценивали долю “индустрии знаний (knowledge industries)” в валовом национальном продукте США в пределах от 29,077 до 34,5 процента78; сегодня этот показатель определяется на уровне 60 процентов79 . Оценки занятости в информационных отраслях оказывались еще более высокими: так, М.Порат “подсчитал, что в 1967 году доля работников "информационного сектора" составляла 53,5 процента от общей занятости”80 , а в 80-е годы предлагались оценки, достигавшие 70 процентов. Однако вьщеление в экономике “информационного” сектора не тождественно констатации роста роли сферы услуг: он включает в себя также и многие передовые отрасли материального производства, развитие которых является залогом технологического прогресса. Совершенствование технологий обеспечивает, в свою очередь, повышение производительности и рост объема создаваемых потребительских благ без увеличения массы потребляемых ресурсов. Именно тогда, когда знания как непосредственная производительная сила81 становятся важнейшим фактором современного хозяйства, а создающий их сектор оказывается “снабжающим хозяйство наиболее существенным и важным ресурсом производства”82 , происходит переход от расширения использования материальных ресурсов к сокращению потребности в них. Некоторые примеры иллюстрируют это со всей очевидностью. Только за первое десятилетие “информационной” эры, с середины 70-х до середины 80-х годов, валовой национальный продукт постиндустриальных стран увеличился на 32 процента, а потребление энергии — на 583 ; в те же годы при росте валового продукта более чем на 25 процентов американское сельское хозяйство сократило потребление энергии в 1,65 раза84 . При выросшем в 2,5 раза национальном продукте Соединенные Штаты используют сегодня меньше черных металлов, чем в 1960 году85 ; с 1973 по 1986 год потребление бензина средним новым американским автомобилем снизилось с 17,8 до 8,7 л/100 км86 , а доля материалов в стоимости микропроцессоров, применяемых в современных компьютерах, не превышает 2 процентов87 . В результате, как отметил два года назад А.Гринспэн, за последние сто лет физическая масса американского экспорта осталась фактически неизменной в ежегодном выражении, несмотря на двадцатикратный рост ее реальной стоимости88 . При этом происходит быстрое удешевление наиболее наукоемких продуктов, способствующее их широкому распространению во всех сферах хозяйства: так, с 1980 по 1995 год объем памяти стандартного персонального компьютера вырос более чем в 250 раз89 , а его цена из расчета на единицу памяти жесткого диска снизилась между 1983 и 1995 годами более чем в 1 800 раз90 В результате возникает экономика “нелимитированных ресурсов”91 , безграничность которых обусловлена не масштабом добычи, а сокращением потребности в них92 .

Потребление информационных продуктов постоянно возрастает. В 1991 году расходы американских компаний на приобретение информации и информационных технологий, достигшие 112 млрд. долл., превысили затраты на приобретение основных производственных фондов, составившие 107 млрд. долл.93; уже на следующий год разрыв между этими цифрами вырос до 25 млрд. долл.94 Наконец, к 1996 году первый показатель возрос фактически вдвое, до 212 млрд. долл., тогда как второй остался практически неизменным95. По оценкам экспертов, “расходы на информационные технологии повысились с 3 процентов ВВП США в 1990 году до 5 процентов в 1995 году, обеспечив более трети прироста в экономике США за последние четыре года”96 . В результате к началу 1995 года в американской экономике “при помощи информации производилось около трех четвертей добавленной стоимости (курсив мой. — В.И.), создаваемой в промышленности”97 . По мере развития информационного сектора хозяйства “становилось все более очевидным, что знания являются важнейшим стратегическим активом любого предприятия, источником творчества и нововведений, основой современных ценностей и социального прогресса — то есть поистине неограниченным ресурсом”98 . Таким образом, развитие современного хозяйства приводит не столько к замене производства материальных благ производством услуг, сколько к вытеснению материальных компонентов готового продукта информационными составляющими. Следствием этого становится снижение роли сырьевых ресурсов и труда как базовых производственных факторов, что является предпосылкой отхода от массового создания воспроизводимых благ как основы благосостояния общества. Демассификация и дематериализация производства представляют собой объективную составляющую процессов, ведущих к становлению постэкономического общества. С другой стороны, на протяжении последних десятилетий идет и иной, не менее важный и значимый процесс. Мы имеем в виду снижение роли и значения материальных стимулов, побуждающих человека к производству. Этот тезис также нуждается в фактологическом обосновании.

Экономическое общество базируется на ряде основополагающих принципов, среди которых в контексте нашего исследования важны пропорциональность затрат ресурсов и труда получаемому конечному результату, воспроизводимость подавляющего большинства благ и материальная заинтересованность производителя в результате своей деятельности. В условиях, когда результаты производства представляют собой линейную функцию ресурсов, которые ограниченны, и труда как отчужденной деятельности, экономические блага по самой своей сути обладают свойствами конечности и редкости. Производство воплощает собою “взаимодействие человека с преобразованной природой”99 , а труд — “процесс, совершающийся между человеком и природой... в котором человек своей собственной деятельностью опосредствует, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой”100 . Сегодня положение меняется; на основе технологического прогресса материальное производство получает новые, фактически безграничные возможности. Следствием этого оказываются несколько обстоятельств, значение каждого из которых трудно переоценить. Во-первых, технологический прогресс делает достижение материального благосостояния все более легким, а жизненный уровень граждан постиндустриальных государств — все более высоким. Однако, как отмечал еще Дж.Хикс, “по мере повышения материального благосостояния оно утрачивает (или должно утрачивать) свою значимость. При низких уровнях дохода правильно будет сосредоточиться на экономике; но с увеличением богатства появляются иные критерии... потребность в получении все больших материальных благ утрачивает свою остроту. Таким образом, на первый план все чаще выходят такие проблемы, как необходимость сочетать безопасность и свободу, справедливость и ответственность”101. Во-вторых, новые условия производства стимулируют потребность в высокой квалификации работника, в результате чего повышение образовательного уровня становится одним из главных условий, обеспечивающих человеку социальное признание, и, таким образом, его очевидным приоритетом102. В-третьих, основным видом активности становится межличностное взаимодействие человека с ему подобными (Д.Белл даже определяет деятельность в постиндустриальном обществе как “a game between persons”103), в силу чего появились определения современной хозяйственной системы как “экономики взаимоотношений (а relationship economy)”104 . Итогом одновременного влияния всех этих обстоятельств на жизнь человека в развитых странах Запада становится то, что ориентиры материального богатства, всецело доминировавшие в 70-е, перестают сегодня быть основными105 ; даже перспективы быстрого профессионального роста, столь ценившиеся в 80-е годы, оказываются для многих недостаточно привлекательными, если ради этого приходится уделять меньше времени семье и отказываться от привычных увлечений106 . Человек оказывается устремлен, главным образом, к тому, чтобы стать чем-то большим, нежели то, чем он является в настоящий момент107 ; ориентиры самосовершенствования, определенные А.Маслоу в качестве высшего типа ценностей108 , начинают господствовать над всеми прочими. Здесь важно отметить, что между благосостоянием и восприимчивостью человека к новой системе мотивации не существует какой-либо прямой зависимости; это, если так можно выразиться, функция множества различных факторов; она имеет большую определенность в пределах отдельно взятой страны или экономической системы109 . Высокий жизненный уровень, безусловно, благоприятствует зарождению неэкономических ценностей110 , но стать единственной или даже основной причиной формирования нового типа мировоззрения он не способен. Повышение материального уровня жизни создает скорее потенциальные, нежели реальные предпосылки для становления новой мотивационной системы. Человек, освобожденный от необходимости постоянного поиска средств для удовлетворения материальных потребностей (material needs), получает возможность осваивать и культивировать в себе иные человеческие потребности (human needs)111 во всем их многообразии, но это не означает немедленного и автоматического доминирования новой системы ценностей в масштабах общественного целого.

Новая система ценностей складывается очень медленно, этот процесс занимает десятилетия, будучи зависимым прежде всего от смены поколений людей, каждое из которых обладает определенным стереотипом поведения. Характер интергенерационной зависимости прекрасно подчеркнут Р.Инглегартом, отмечающим, что “по самой природе вещей постматериалистами становятся чаще всего те, кто с рождения пользуется всеми материальными благами, именно это в значительной степени и объясняет их приход к постматериализму”112 ; люди же, с юности стремившиеся к экономическому успеху, впоследствии гораздо реже становятся носителями постматериалистических идеалов в силу того, что, “будучи однажды выбранными, ценности меняются очень редко”113 . Именно поэтому, несмотря на значительное распространение постматериалистических ценностей в 80-е и 90-е годы, можно с полной уверенностью утверждать, что “эта тенденция прокладывает себе дорогу в той мере, в какой старое поколение замещается новым”114 . Однако, несмотря на медленный и эволюционный характер этого процесса, его результаты отмечаются современными социологами достаточно широко, так как одним из очевидных его следствий оказывается невозможность применения традиционных стимулов к новому типу работников. С расширением круга людей, освобождающихся от материалистических мотивов, возникает новая социальная страта, объединяющая тех, кто, “даже меняя свою работу... не меняют своих экономических и социальных позиций [и поэтому] не принадлежат к пролетариату и не могут быть эксплуатируемы как класс”115 , в силу чего “должны быть управляемы таким образом, как если бы они были членами добровольных организаций”116 . В результате мотивационная система, в 70-е годы названная “постматериалистической (post-materialist)”117 , сегодня все чаще обозначается уже как “постэкономическая (post-economic)”118 , что точнее соответствует осознанию все более значительной частью общества своих интересов не в терминах максимизации присваиваемых благ, а в категориях внутреннего, интеллектуального роста и развития. Иной стороной формирования новой мотивационной системы и в определенной мере ее основой становится возрастающий уровень образованности современного человека. За последние полвека движущими силами этой тенденции выступали два фактора. Стремление к образованию и знаниям впервые проявилось как один из важнейших социальных приоритетов непосредственно после второй мировой войны119 , и причиной тому стало осознание обществом самостоятельного значения науки в развитии производства и самого человека. Результаты оказались довольно-таки впечатляющими: если в весьма благополучные времена, предшествующие Великой депрессии, в США на сто работников приходилось только три выпускника колледжа, то в середине 50-х годов их число увеличилось до восемнадцати120 , количество ученых и персонала научно-исследовательских учреждений выросло более чем в десять раз только с начала 30-х по середину 60-х годов121 , а затраты на образование в период между 1958 и 1972 годами выросли с 11,8 до 14,8 процента ВНП122 . Впечатляющие количественные сдвиги, характеризующие прогресс образовательной сферы и научных исследований, неоднократно отмечались как один из фундаментальных признаков рождения новой социальной структуры123 . Начиная с 70-х годов образование и способности человека стали не только залогом его высокого социального статуса, но и условием выживания в новой хозяйственной среде. Сегодня, когда знание оказывается не только важнейшим источником свободы, в которой воплощено стремление “к удовлетворению и возвышению личности”124 , но и наиболее сильным и в то же время наиболее демократичным источником власти над обществом125 , стремление людей к его обретению вызывает заметные изменения социальной структуры, на чем мы подробно остановимся ниже. С середины 70-х годов разница в уровне образования стала в развитых странах основной причиной различий в уровне доходов; так, между 1978 и 1987 годами доходы в среднем выросли на 17 процентов, однако доход работников с незаконченным средним образованием фактически упал на 4 процента, а доход выпускников колледжей повысился на 48 процентов126 . В 80-е годы тенденция стала еще более явной: с 1984 года только одна категория работников — выпускники колледжей — была отмечена ростом реальных доходов127 . В этот же период получили бурное развитие научные и технологические разработки; их финансирование стало выгодным и привлекательным для частного бизнеса; если в 1960 году 58 процентов всех затрат на эти цели финансировались в США из федерального бюджета, то в 1990 году 71 процент таких разработок осуществлялся непосредственно производственными и сервисными компаниями128 . Как следствие, наметился быстрый рост желающих поступить в высшие учебные заведения: если в 1940 году в США после окончания средней школы в колледжи поступало менее 15 процентов выпускников в возрасте от 18 до 21 года, то этот показатель вырос почти до 50 процентов к середине 70-х годов129 и достиг 62 процентов в 1993-м130 . Если в 1890 году около 7 процентов американцев в возрасте от 14 до 17 лет учились в средней школе, то ныне их число превосходит 90 процентов; если сто лет назад только 1 процент молодых людей поступал в колледжи131 , то сегодня в США 12,5 млн. человек, окончивших среднюю школу, учатся в высших учебных заведениях132 . Значение образования в условиях, когда “рабочие места для малоквалифицированной рабочей силы в промышленности сокращаются или оплачиваются по очень низкой ставке”133 настолько велико, что немногие из социологов могут позволить себе не согласиться с предельно категоричным заявлением Ф.Фукуямы, считающим, что “существующие в наше время в Соединенных Штатах классовые различия объясняются главным образом разницей в полученном образовании”134 . И, наконец, нельзя не отметить нового характера взаимодействия между личностями в современном обществе. Основным содержанием деятельности работника становится сегодня усвоение получаемой им информации и превращение ее в новое знание. Это предполагает постоянный диалог с другими людьми, а потребление информационных продуктов становится во многих аспектах тождественным их производству. На этом уровне общественно важное значение приобретает возникающее в заметных масштабах, неизвестных экономической системе, стремление человека к самосовершенствованию. В нем не только воплощено желание достичь некие отдаленные и не вполне ясные цели; это стремление реализуется ежедневно и ежечасно. Все это также приводит к тому, что материалистические цели и ориентиры отступают на второй план.

  1. Предисловие редактора английского текста

    Реферат
    Представленное здесь учение Его Святейшества Далай Ламы о тренировке ума основано на тексте, сочинённом в начале XV века Хортёном Намха Пел, учеником великого философа и религиозного практика Цонкапы (1357-1419).
  2. Предисловие редактора (1)

    Документ
    Приступая к настоящей работе, автор часто делился со мной своими мыслями о славянских богах. Эта тема мне представлялась достаточно неблагодарной из-за крайней скудости, отрывочности и противоречивости сведений по древнеславянским верованиям.
  3. Предисловие редактора (2)

    Документ
    Автор использует нетрадиционные для научной работы источники: материалы из области магии, оккультизма и астрологии. Его отличает серьезное отношение к древним культам наших предков, он считает реальным психическое воздействие человеческого
  4. Предисловие редактора (3)

    Документ
    Автор использует нетрадиционные для научной работы источники: материалы из области магии, оккультизма и астрологии. Его отличает серьезное отношение к древним культам наших предков, он считает реальным психическое воздействие человеческого
  5. История русской литературы XX века (20-90-е годы)

    Документ
    В конце 10-х и в 20-е годы XX века литературоведы новейшую русскую литературу иногда отсчитывали с 1881 г. - года смерти Достоевского и убийства Александра II.
  6. Предисловие (112)

    Документ
    Вышедший в 1990 г. коллективный труд "Историография нового времени стран Европы и Америки" охватывал историю исторической науки по проблемам нового времени от эпохи Возрождения до начала XX века и получил благожелательную
  7. Предисловие (187)

    Документ
    Вышедший в 1990 г. коллективный труд "Историография нового времени стран Европы и Америки" охватывал историю исторической науки по проблемам нового времени от эпохи Возрождения до начала XX века и получил благожелательную
  8. История уголовно-политического террора в биография

    Документ
    а) В отношении ума. Умственные силы нередко развиты нормально и составляют единственную сильную сторону души, посредством которой субъект разрешает для себя все вопросы жизни и духа и даже такие вопросы, которые мало доступны умственному
  9. История Искусства Эрнст Гомбрих

    Документ
    Научные консультанты: Н.А. Виноградова, Д.Ю. Молок, Р.В. Савко, М.И. Свидерская, О.Е. Этингоф, Е.П. Ювалова Библиография: СИ. Козлова, К.К. Искольдовская

Другие похожие документы..