Идеология и художественный мир

Разумеется, астафьевское отношение к крестьянскому труду и традиционному «патриархальному» укладу жизни остается неизменно позитивным, однако его оды в честь тружеников-земледельцев и их морали носят чаще всего несколько рассудочный характер. Точно так же и образы благообразных добродетельных крестьян в произведениях Астафьева нередко умозрительны и схематичны. И наоборот: всякого рода «бичи», следующие «вольным законам бродяг» (4,10), азартные, пьющие, а то и приблатненные, как правило получаются у автора «Последнего поклона» на редкость обаятельными. Можно сказать, что рассудком Астафьев признает безусловное превосходство земледельческого уклада жизни и выросшей на его основе этики, однако глубинные импульсы непреодолимо влекут его, а соответственно и близких ему по духу героев, к риску и авантюрам.

Уклад, который стал почвой, сформировавшей мировосприятие Астафьева, может показаться не слишком привлекательным и открывает свои ценности только взгляду «изнутри». Соответственно, очень многие герои писателя «являют собой противоречие между видимостью и сущностью, между их кажущимся и истинным внутренним бытием»1. Раскрывая это несовпадение, Астафьев писал в одной из статей: «…сверху ведь только оболочка, самое же ценное глубоко упрятано, и его мы почему-то стыдимся и выказываем лишь своим детям, да и то пока они ничего понимать не умеют».2 Действительно, в структуре характера астафьевского персонажа зачастую можно выделить внешнюю «оболочку» и, условно говоря, «ядро». Инвариантной является в астафьевском дискурсе ситуация «сердечного высветления» (4,192) – высвобождения глубинных, связанных с тягой к братству свойств: из-под оболочки обнажается скрытая сердцевина. Глубинные, светлые начала пробуждаются в человеке ненадолго, чаще всего лишь на короткий миг, но эти мгновения становятся для Астафьева залогом всеобъемлющего торжества идеалов братства в далеком будущем.

Впрочем, едва ли не в каждом астафьевском произведении присутствует особый герой, праведник, у которого светлые начала не покрыты «окалиной грубости». Такой индивид являет собой пример бескорыстия и доброты, как бы напоминая окружающим, обычным людям, о высших, идеальных нравственных нормах. Однако в жестоком мире, где не прекращается борьба за выживание, праведнику существовать нелегко, его благородством сплошь и рядом пользуются в собственных целях низкие натуры. Чаще всего персонажи-праведники в произведениях Астафьева отмечены печатью трагической обреченности. Их доброта, являясь величайшим благом, в то же время оборачивается и бедой, ибо делает человека незащищенным, уязвимым перед натиском зла.

Поэтому доброта и отзывчивость, приближающие к грядущим идеалам, надежнее сохраняются под «грубой» внешней оболочкой. И хотя оболочку Астафьев как правило характеризует и оценивает сугубо негативно, пренебрежительно именуя «житейской шелухой», «окалиной грубости», тем не менее и наружный пласт, и светлое «ядро» личности у него взаимосвязаны и взаимообусловлены. В художественном мире Астафьева «идеальное» редко может существовать вне суровой и будничной реальности. Все «возвышенное» и «идеальное» здесь подвергается беспощадному и презрительному осмеянию, если оно не выстрадано в суровой жизненной борьбе. Право на чувствительность и сентиментальность необходимо заслужить, заработать кровью и потом.

Следует согласиться с позицией Н. Лейдермана и М. Липовецкого, которые обнаруживают в текстах писателя оригинальный сплав жестокости и сентиментальности и называют художественную систему Астафьева «сентиментальным натурализмом»1. Действительно, заземленность, переходящая порой в грубый натурализм, сочетается у Астафьева с романтической жаждой возвышенного. В его творчестве выражено мироощущение человека, который, испытав сиротство, войну, изнурительный труд во имя насущного хлеба, узнал цену ласке, слезам и не стесняется этой «чувствительности», не скрывает ее.

Специфика астафьевского дискурса в значительной мере определяется именно парадоксальным взаимодействием этих двух тенденций: грубо-натуралистическое изображение мрачных сторон реальной действительности соседствует с утопическим порывом к неземному идеалу вечной доброты и всеобщей взаимной любви. Мысль рассказчика то уносится в мир прекрасной мечты, где царит братство, то вновь возвращается на грешную и суровую землю, где каждый кусок хлеба приходится добывать с боя. В наиболее совершенных своих произведениях Астафьев, постоянно манипулируя этими «регистрами», поддерживает между ними динамическое равновесие.

Главное место в третьей главе занимает анализ «Царь-рыбы» (1975) и «Пастуха и пастушки» (1971), философских произведений, ставших вершинами астафьевского творчества.

Идейная структура «Царь-рыбы», как не раз уже отмечалось исследователями, во многом определяется сложным сосуществованием и взаимодействием двух различных линий – публицистической и лирико-философской. Соответственно, рассказчик то ставит во главу угла злободневные проблемы экологического и социально-нравственного свойства, требующие немедленного решения, то акцентирует внимание на «вечных» неразрешимых вопросах бытия и духа человеческого. В публицистических компонентах книги преобладают однозначные и определенные оценки и выводы. Однако постоянные переключения с одного жанрово-стилевого регистра на другой приводят к тому, что все эти выводы теряют статус безусловной авторитетности, воспринимаются как неокончательные и неполные.

Когда рассказчик «Царь-рыбы» переключается на социально-публицистический регистр, он оценивает рассматриваемые явления в духе воспитательного морализма. В частности, подчеркивается, что каждое совершенное человеком преступление влечет за собой неотвратимое возмездие. Любое нравственное прегрешение не останется неотомщенным. В сугубо морализаторском духе воспроизводятся и трактуются истории браконьеров – жителей таежного поселка Чуш. Лейтмотивом публицистических компонентов «Царь-рыбы» оказывается мысль о наличии в мире неких высших сил – однако их роль сводится здесь главным образом к возмездию, которое обрушивается как на отдельных аморальных индивидов, так и на нравственно несовершенное человечество в целом. Между тем при переключении на лирико-философский регистр рассказчик как бы забывает об идее неотвратимого возмездия, он тоскует по царству доброты и любви – соответственно и высшие силы, по его убеждению, существуют не для того, чтобы вершить суд над грешниками, а для целей светлых, хотя и загадочных.

Сопоставление публицистических компонентов книги с лирико-философскими показывает, как при переходе с одного жанрово-стилевого регистра на другой резко меняется самый ракурс восприятия рассказчиком окружающей действительности, а соответственно трансформируется и вся тональность повествования. В первом случае рассказчик испытывает гнев, направленный против носителей социально-экологического зла, он жаждет справедливого возмездия. Во втором же – рассказчика переполняет элегическая грусть, беспричинная тоска, мир видится ему таинственным и непостижимым.

Подчеркивая значимость универсально-философского плана содержания «Царь-рыбы», не следует недооценивать публицистическую линию произведения, которой сам Астафьев, по его признанию, чрезвычайно дорожил. Лирико-философский контекст, безусловно, оказывает влияние на восприятие однозначных публицистических выводов и оценок, помогая читателю сознавать их неполноту. Но в «Царь-рыбе» налицо и обратное воздействие: благодаря наличию «публицистического» повествовательного ракурса поддерживается постоянное напряжение философской коллизии произведения, препятствуя его трансформации в слащаво-сентиментальную утопию, воспевающую прелести «естественного» существования.

По многим параметрам «Царь-рыбу» можно связать с традицией просветительского философского романа XVIII–XIX вв., основанного на идеях Руссо, высказанных в его общественно-политических трактатах, а также в «Эмиле» и «Новой Элоизе». Авторы подобного рода произведений, от Вольтера («Простодушный») до Ф. Купера («Колония на кратере»), как правило сталкивали представителей современной им цивилизации со всякого рода дикарями, «естественными людьми» – при этом, разумеется, цивилизованное общество подвергалось резкой критике как извращенное и порочное, утверждалось же превосходство жизни в ее «естественном» виде.1 Легко заметить, что текст «Царь-рыбы» во многом организован противостоянием пороков цивилизованных людей и моральной чистоты таежных жителей. Не случайно сам Астафьев назвал «центром книги, смыслом всего»2 главу «Уха на Боганиде», которая являет собой подлинный гимн «естественной» жизни, которую ведут члены затерянной в тайге рыболовецкой артели. Однако сентиментально-утопический пафос «Ухи на Боганиде» в полной мере уравновешивают те главы первой части произведения, где в публицистической манере изображены нравы другого таежного поселка – Чуш, жители которого, выросшие в естественных условиях, вдали от цивилизации, делят досуг между пьянством и браконьерством. Боганида – это прекрасное детство человечества, которое миновало и которое невозможно возвратить. Не случайно последней главе «повествования в рассказах» предпослан эпиграф – стихотворные строки Н. Новикова: «Можно в те же вернуться места /, Но вернуться назад / Невозможно…» (4,379).

Особую роль в астафьевском творчестве играет военная тема. Все написанное Астафьевым о Великой Отечественной войне рассматривается в диссертации в свете основополагающей для его дискурса идеи братства. Война в произведениях писателя изображается, в полном соответствии с толстовской традицией, как событие, «противное человеческому разуму и всей человеческой природе».

Сам Астафьев назвал свою главную книгу о войне - «современную пастораль» «Пастух и пастушка» – повестью «о тоске и мечте человека по естественной жизни, без смертей и кровопролитий»1. Тоска по «естественной жизни», судя по всему, возникла у писателя именно под влиянием страшного военного опыта, поставившего под сомнение все традиционные моральные принципы и духовные устои человечества.

Раскрывая противоестественность войны, Астафьев противопоставляет массовому кровопролитию естественную жизнь и воспевает мирный созидательный труд. Чаще же в качестве нравственного эталона выступает в произведении крестьянский уклад и соответствующая ему система ценностных ориентаций.

Главный герой «Пастуха и пастушки», пехотный лейтенант Борис Костяев, умирает, по сути дела, именно от тоски по естественной жизни, хрупкая душа этого «праведника» не выдерживает перегрузок, связанных с необходимостью ненавидеть и убивать людей. Незадолго до смерти Бориса врач говорит ему: «Не отдаляйтесь от людей и принимайте мир таким, каков он пока есть…» (1,429). Но в том-то и дело, что Костяев не может принять мир таким, каков он пока есть – то есть далеким от идеалов гуманности и братства.

Как и в «Царь-рыбе», в «Пастухе и пастушке» утопический порыв к запредельным идеалам сочетается с трезвым восприятием страшных реалий современной действительности. Все строится на постоянном столкновении двух контрастных императивов: воевать необходимо, поскольку фашизм есть безусловное зло и без победы над ним не могут восторжествовать гуманистические идеалы – но в то же время воевать нельзя, ибо уничтожение себе подобных разрушает психику, деформирует личности людей. Главная идея произведения, совмещающего, по точной характеристике самого автора, «символику и самый что ни на есть грубый реализм», отнюдь не исчерпывается расхожим тезисом о том, что война есть зло. «Современная пастораль» – это книга о непреодолимом трагизме бытия и фатальном несовершенстве человека, в которой, тем не менее, вопреки всему, звучит мечта о всечеловеческом братстве.

В дальнейшем, в 1980-е и последующие годы, творческая эволюция Астафьева развивается под знаком усиления публицистического начала, внимание писателя приковано ко все новым и новым проявлениям социально-нравственного зла, реакция на которое оказывается неизменно бурной и безапелляционно однозначной. Одновременно лирико-философская струя, столь значимая в произведениях 1970-х (особенно в «Последнем поклоне», «Оде русскому огороду», «Пастухе и пастушке» и «Царь-рыбе»), ослабевает, а затем и практически исчезает из его текстов.

В начале 1990-х годов Астафьев вновь обращается к теме Великой Отечественной войны и за сравнительно короткий срок создает большой роман «Прокляты и убиты». Как и в «Пастухе и пастушке», героями романа «Прокляты и убиты» являются люди, для которых участие в войне оказывается вынужденной и крайне болезненной необходимостью. Противоестественности кровопролития Астафьев вновь противопоставляет мирный и праведный крестьянский труд. Однако здесь уже нет того динамического равновесия между противоположными императивами (убивать противоестественно – но не воевать нельзя), которое поддерживало напряжение центральной коллизии «современной пасторали», придавая ситуации трагическую безысходность. В смысловой структуре романа сделан решительный крен в сторону пацифизма. Герою-резонеру Коле Рындину, рупору пацифистских идей, придан статус глашатая истины. Подчеркивая облагораживающую роль праведного крестьянского труда, Астафьев вводит в повествование рассказ о том, как его герои, солдаты учебного полка, были посланы на сельхозработы а село Осипово. За короткий срок они полностью преображаются, крестьянская жизнь предстает как благостная патриархальная идиллия. Нет в романе и лирико-философской, романтической струи, а соответственно отсутствует метафизическая перспектива, которая являлась важнейшим компонентом идейной структуры «Пастуха и пастушки».

В «современной пасторали» война представала как некое глобальное кровопролитие, обусловленное, помимо геополитических и социально-идеологических факторов, непреодолимым несовершенством человека, масштабами укорененного в самой его природе зла. В романе «Прокляты и убиты» все обстоит иначе, здесь с самого начала в качестве основной причины кровопролития фигурирует преступная воля морально уродливых вождей фашистской Германии и коммунистической России. Но, разумеется, в центре внимания Астафьева прежде всего советская армия и пороки советского строя. Раз за разом повторяется в романе мысль о том, что гнусный и преступный большевистский режим затеял никому не нужную войну, и в ходе ее миллионы ни в чем не повинных людей гибнут не столько от вражеского огня, сколько от пуль собственных опричников. Развернутая в романе критика тоталитарного коммунистического режима носит всецело эмоционально-экспрессивный, а порой и невротический характер, а соответственно фигурирующие в романе факты и цифры нередко весьма далеки от реальности. Астафьевская ненависть к коммунистическому режиму так велика, что немецкий фашизм порой в сравнении с ним порой предстает в романе «Прокляты и убиты» едва ли не благом. Безраздельно доминирует стихия прямолинейно-однозначных, эмоциональных суждений, крайняя тенденциозность которых очевидна.

Предпринятый в диссертации анализ романа приводит к выводу: писатель взялся за перо не столько ради объективного изображения пережитого когда-то, сколько для того, чтобы выплеснуть накопленную за годы войны (да и за предыдущие и последующие годы тоже) боль. «Прокляты и убиты» – скорее спонтанный крик души, ставший для Астафьева родом автотерапии, чем достоверная картина военных событий. Точнее говоря, писатель очень точен при описании реалий военного быта и сражений, однако содержащиеся в произведении всякого рода выводы и оценки социально-исторического и идеологического свойства, в большинстве своем, обнаруживают эмоционально-терапевтическую подоплеку. Здесь уже Астафьев оказывается во власти собственного бессознательного, его буквально переполняет невротический гнев, толкая на поиски и изобличение виновных: ведь кто-то должен ответить за все страдания его самого и миллионов таких же, как он, мальчишек, брошенных в пекло войны.

  1. Художественный мир прозы э. Мальбахова: творческая индивидуальность и жанровое своеобразие 10. 01. 02 литература народов Российской Федерации (кабардино-балкарская и карачаево-черкесская литература)

    Литература
    Работа выполнена в секторе кабардинской литературы Учреждения Российской академии наук «Институт гуманитарных исследований Правительства КБР и Кабардино-Балкарского научного центра РАН»
  2. «Художественный мир прозы Захара Прилепина (на материале книг “Санькя” и “Грех”)»

    Документ
    Захар Прилепин (Евгений Николаевич Прилепин) – современный русский писатель реалистического направления, чье имя за последнее время приобрело широкую известность не только в России, но и за ее пределами.
  3. Миры чтения

    Документ
    Российская Библиотечная Ассоциация - как ассамблея идей, талантов, творческого вдохновения. Чувство профессиональной гордости и корпоративной общности - от общего праздника, одного на всех, каждый год - в разных библиотеках, в разных
  4. И. В. Фоменко, Л. П. Фоменко. Художественный мир и мир, в котором живет

    Документ
    Статьи сборника посвящены проблемам поэтики. Анализируются функции заглавия, цитаты, повтора, рассматриваются проблемы онтологии имени в художественном тексте, предлагаются интерпретации отдельных произведений и принципы реконструкции
  5. С. М. Миронов Социалистическая идеология в современном мире. Социализм и Россия

    Документ
    Аннотация. В статье обсуждается проблема поиска пути развития России. Автор заявляет о себе как о стороннике идеи социализма. Идея социализма рассмотрена под разными углами зрения: прошлое и настоящее идеи социализма, идея как ценность,
  6. Универсалии смеховой культуры в художественном мире м. Е. Салтыкова-щедрина

    Автореферат диссертации
    На правах рукописи3131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131
  7. Духовно-нравственный и художественный мир чингиза айтматова и его мотивы в северокавказской прозе

    Автореферат диссертации
    Работа выполнена на кафедре русской литературы ХХ века Чеченского государственного университета и на кафедре русской литературы и журналистики Адыгейского государственного университета
  8. Художественная литература как социальное явление и предмет философского анализа

    Литература
    Ведущая организация: Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования, кафедра истории и философии науки и образования
  9. Мир после кризиса основные гуманитарные тенденции становления в XXI веке концепции культуры развития человека, общества и цивилизации Для обсуждения

    Документ
    Введение. Всеобщая востребованность новой глобальной концепции развития XXI века, ориентированной на правду, справедливость, доверие и ответственность

Другие похожие документы..