Идеология и художественный мир

Инвариантной для всего корпуса художественных текстов Белова можно назвать ситуацию, когда вожделенный гармонический порядок внезапно обнаруживает фиктивную, фантазийную природу. Лад чаще всего оказывается в беловских рассказах, повестях и романах всего лишь иллюзией прекраснодушного и романтичного индивида. Сюжет многих художественных текстов Белова строится на том, что герой, либо близкий к обретению желанной гармонии, либо уже наслаждающийся «ладностью» собственного и окружающего бытия, вдруг как будто пробуждается от блаженного сна. Обнаруживая вокруг себя мрак и хаос, он с горечью сознает: все, что его так радовало прежде, было лишь плодом воображения, мечтой, которой он подменял эмпирическую реальность. В этой инвариантной ситуации герои Белова ведут себя по-разному: одни мужественно принимают жизнь такой, какова она есть, другие же отмахиваются от эмпирического жизненного хаоса и отчаянно, как утопающие за соломинку, цепляются за иллюзию обретения утраченного гармонического рая. Порой Белов изображает достаточно упорядоченный и стройный жизненный уклад (так происходит, например, в первой части романа «Кануны»), но он при ближайшем рассмотрении оказывается хрупким, уязвимым, воздвигнутым на зыбком основании, а потому обреченным на разрушение. При этом в текстах, где доминирует художественное начало, отсутствие жизненной гармонии обусловлено субстанциональными свойствами земного бытия, а отнюдь не злодейскими происками врагов, о которых не перестает напоминать Белов в своей публицистике.

О поисках лада речь идет в самом известном произведении Белова – повести «Привычное дело» (1966), главный герой которой, Иван Африканович Дрынов, устремлен к гармоническому порядку. Однако его просветленное миросозерцание покупается ценой ухода от трезвого и адекватного восприятия окружающей действительности. Жизнь персонажа в этих условиях становится похожей на сон младенца. Пробуждение от безмятежного сна наступает после смерти надорвавшейся жены Катерины. Герой с ужасом обнаруживает вокруг чудовищный хаос. Когда в финале Дрынов вновь обретает вожделенную гармонию, это может быть воспринято как очередной его уход от реальности в мир прекраснодушных иллюзий. Однако на самом деле здесь происходит решительная трансформация личности Ивана Африкановича, обретение принципиально нового миросозерцания. На последних страницах повести перед читателем предстает уже не прежний, наивный как дитя, герой, страшащийся бездонной глубины неба, но полноценная личность. Дрынов не отворачивается от темных стороны бытия, но верит в торжество света над тьмой. Собственное существование теперь воспринимается героем, оставившим прежние осанны, не как приятная прогулка в уютном мире гармонии, но как бесконечно трудный и трагический долг.

Героя следующей повести Белова, «Плотницкие рассказы» (1968), Олешу Смолина, можно сравнить с Иваном Африкановичем, уже преодолевшим иллюзии, пробудившимся от сна. Олеша наделен способностью воспринимать жизнь во всей ее бесконечной сложности и противоречивости. В основе сюжета лежит история запутанных отношений Смолина с ровесником и односельчанином Авинером Козонковым. Эта история представлена в сказовых монологах двух стариков.

Однако основное внимание при анализе «Плотницких рассказов» в диссертации уделено Константину Зорину - герою, выступающему в роли слушателя и «третейского судьи». Дело в том, что именно он в этом произведении наделен исступленной жаждой лада. В отличие от пассивно-созерцательного Ивана Африкановича, который главным образом любовался окружающей жизнью, тщательно стараясь не замечать ее трагических и дисгармонических сторон, Зорин занимает активную позицию, он неутомимо борется за торжество гармонической упорядоченности. По собственному признанию, Зорину «больше всего нужна гармония, определенность, счастливый миропорядок»1. Его постоянно переполняет «жажда добра» (2,27), «жажда творить добро» (2,73), стремление «поставить все точки над «и»» (2,74). Но поскольку жизнь не поддается насильственной гармонизации, Константин Зорин фатально обречен на постоянные разочарования. Главная неудача апологета гармонии связана с попыткой разобраться в хитросплетениях отношений Олеши и Авинера, противостояние которых является центральным элементом идейной структуры повести «Плотницкие рассказы». Кульминация истории парадоксальной дружбы-вражды Авинера и Олеши пришлась на период коллективизации. В это время пути их разошлись особенно резко: Козонков сделался активистом и, в качестве одного из руководителей колхозного движения, начал борьбу с кулаками и подкулачниками, одним из которых был признан Смолин. Олеша много настрадался от Авинера, и тем парадоксальнее оказывается его терпимость к «соплюну» (2,19).

Развернутый в диссертации анализ повести убеждает, что ощущение морализаторской прямолинейности, возникающее при первом взгляде на конфликт Олеши и Авинера, обманчиво: многолетняя тяжба двух стариков сложна и ускользает от каких бы то ни было однозначных завершающих определений. Как ни странно, дружбы в отношениях Олеши и Авинера оказывается все же больше, чем вражды. При всех своих очевидных пороках, Козонков наделен и своеобразным обаянием, главным источником которого, по-видимому, оказывается его беззаботность. В эссе «Лад» Белов отметил, что именно за удаль и беззаботность русские крестьяне (сами вынужденные тяжко и каждодневно трудиться и лишенные возможности вести беззаботную жизнь) любили цыган. Унаследованная от отца способность никогда не терять оптимизма помогает Авинеру Козонкову выпутываться из любых ситуаций. Ему всегда и все нипочем. И эти качества оказались востребованными в годы коллективизации: именно Козонков, единственный из всей деревни, решился сбросить церковный колокол, да еще и справил сверху малую нужду. Он же руководил колхозным движением и вел борьбу со всякого рода «несознательными личностями» (2,53), «дезертирами лесного фронта» (2,53), не забывая при этом позаботиться о собственном «освобождении от тяжелых работ в связи с вывихом левой ноги» (2,54).

По мере того как Смолин и Козонков поочередно рассказывают о минувших днях, становится все более ясной позиция Зорина. Константин, вне всякого сомнения, горячо симпатизирует Олеше, он не может принять только безграничную смолинскую терпимость к Козонкову и подобным ему доморощенным «активистам». По собственному признанию, Зорин «захотел определенности в их отношениях» (2,78), решил во что бы то ни стало выяснить точно, «кто прав, кто виноват» (2,74). Но рационалистическое стремление к исчерпывающей определенности оборачивается закономерным крахом. Впрочем, фиаско завершаются и другие зоринские начинания, продиктованные «жаждой творить добро», ибо реальная бесконечно противоречивая жизнь всякий раз не укладывается в прокрустово ложе примитивной умозрительной упорядоченности.

На фоне зоринских неудач особенно очевидной становится мудрость Олеши Смолина, для которого любой итог заведомо неокончателен и дискуссионен. В сущности, Олеша проявляет категоричность только однажды – когда высказывает дорогую для себя мысль о невозможности подменять суд собственной совести какими бы то ни было шаблонами или чужими назиданиями. Отдавая решительное предпочтение индивидуальному нравственному совершенствованию личности перед попытками насильственного исправления окружающего мира, герой подчеркивает: «Уж ежели каяться, так перед самим собой надо каяться. Противу своей совести не устоять никакому попу» (2,25). Смолину претит присущая Зорину претензия на обладание истиной, он принимает жизнь такой, какова она есть – то есть неисчерпаемой и не подвластной умозрительным схемам и догматам. Решительно осуждая коллективизацию, видя в ней национальную трагедию, Олеша тем не менее трактует «великий перелом» как процесс, обусловленный глобальными объективными причинами, а не преступной волей невесть откуда взявшихся негодяев и отщепенцев. Олеша хорошо понимает, что в бесконечно сложной и противоречивой жизни все взаимосвязано и взаимообусловлено, а потому сознает и свою долю ответственности за произошедшее на его веку. Поэтому его не прельщает путь сведения счетов с Козонковым.

В диссертации достаточно подробно рассмотрена трилогия Белова «Час шестый» – масштабное произведение историко-хроникального плана о коллективизации (с 1972 г. начинается публикация романа «Кануны», ставшего первой частью трилогии, затем появились романы «Год великого перелома» (1994) и «Час шестый (хроника 1932 года)» /1998/, а в 2002 г. Белов опубликовал трилогию под общим заглавием «Час шестый»).

«Кануны» начинаются с изображения традиционного крестьянского уклада, основанного на принципе гармонической взаимообусловленности частей и целого. Большинство крестьян в деревнях Шибаниха и Ольховицы, где в основном происходит действие, включая даже и нищих, чувствуют себя элементами бесконечно сложного лада. Индивид занимет свое единственное место и потому ощущает значительность и необходимость собственных усилий для поддержания всеобъемлющей гармонии.

Этот шлифовавшийся веками уклад крестьянской жизни и разрушает коллективизация. В «Канунах» показано, что катастрофические процессы вершатся волей и действиями идеологов-рациналистов, доверяющих своим теориям больше, чем жизни (Степан Лузин), а также и невротичных париев, одержимых комплексом неполноценности (Игнаха Сопронов). Сочувственно изображая страдания народа в годы «великого перелома», Белов вместе с тем отнюдь не склонен упрощать ситуацию и трактовать крестьян как невинных жертв, не несущих никакой ответственности за произошедшее. В третьей части «Канунов» все более отчетливо начинает звучать мысль о том, что коллективизация стала закономерным следствием революционного переворота 1917 года, который разрушил основы государственности и религии и в котором весьма активную роль сыграло русское крестьянство.

Тем неожиданнее оказывается резкий концептуальный сдвиг, наступающий во второй части трилогии. На первых же страницах романа «Год великого перелома. Хроника начала 1930-х годов» возникает отсутствовавший прежде мотив «мирового зла», которое вознамерилось погубить русское крестьянство, а следовательно, и саму Россию. Все объективные социально-исторические факторы, которые в «Канунах» фигурировали в качестве причин, обусловивших катастрофу начала тридцатых, решительно выносятся Беловым за скобки. На смену им приходит концепция глобального масонского заговора. Сталин оказывается лишь пешкой в этой злодейской игре. Троцкисты (они же и масоны) шантажируют Сталина, угрожая предать огласке архивные документы, свидетельствующие о его связях с царской охранкой, и вынуждают главу государства пойти на уничтожение значительной части населения своей страны. Итак, коллективизация, в системе координат данной историософской доктрины, предстает тщательно спланированной акцией мирового зла, направленной на уничтожение добра, воплощением которого оказывается христианская Россия.

В диссертации показано, что мифологема масонского заговора против России и всего человечества вступает в решительное противоречие с философской доктриной, развернутой в «Канунах»: духовно и мировоззренчески близкие автору персонажи первой части трилогии (прежде всего Прозоров и Сулоев) настаивали на том, что жизнь бесконечно противоречива, неисчерпаемо сложна, история же человечества есть органический процесс, а не механическое «делание», контролируемое разумом, – и их позиция безусловно подтверждалась объективным авторским повествованием и всей логикой развития сюжета.

Детальный анализ второй и третьей частей трилогии также свидетельствует, что «масонская» версия эксплицирована в авторских комментариях и в небольшом количестве эпизодов, где представлены партийно-государственные деятели или же герои-идеологи, вроде доктора Преображенского. Читатель вправе ожидать, что авторское изображение событий, происходящих в начале 30-х годов в деревнях Шибанихе и Ольховице (а именно это изображение занимает большую часть романов «Год великого перелома» и «Час шестый»), станет яркой иллюстрацией к рассуждениям о масонских происках. Однако парадоксальным образом все злодеяния масонов остаются преимущественно в сфере идеологической риторики повествователя и героев-резонеров. Когда же Белов переходит от идеологем непосредственно к художественному изображению реалий крестьянской жизни, он показывает, что насилие над мужиками творят, как и в «Канунах», Игнаха Сопронов и прочие доморощенные «активисты», не имеющие к масонству ни малейшего отношения. Это позволяет сделать вывод, что трактовка коллективизации как масонской акции не вполне органично вошла в поэтический мир трилогии, она функционирует в качестве идеологемы, которой писателю не удалось пронизать художественную ткань своего текста.

Завершает вторую главу диссертации анализ романа «Все впереди» (1987) – еще одного произведения, где Белов-идеолог очевидным образом вступает в противоречие с Беловым-художником. На вопрос о том, кто виноват в неурядицах и бедах современной России, роман дает два противоположных ответа. Белов-идеолог настаивает, что национальные несчастья являются главным образом следствием враждебной деятельности инфернальных сил, способствующих алкоголизации населения и разрушению семейно-родственных связей. Белов-художник же разворачивает яркую картину российской действительности, которая убедительно доказывает обратное: люди пьянствуют и ломают собственное семейное благополучие в основном под влиянием персональных деструктивных наклонностей. Однако они не способны принять на себя тяжкий груз ответственности за удручающее состояние, в котором пребывает общество. Вполне естественным представляется в этой ситуации их стремление обвинить во всех бедах некие дьявольские силы, ввергнувшие страну в кризисное состояние.

Предпринятый в диссертации анализ творческого пути автора «Привычного дела» приводит к выводу о том, что конфликт между Беловым-идеологом и Беловым-художником, печатью которого отмечены многие произведения 1960–1970-х, принял особенно острые формы в последние два десятилетия. Начиная с середины 1980-х, писатель постоянно заводит речь о темных силах, пытающихся разрушить гармонические основы национальной жизни, однако полноценного художественного воплощения тема враждебных происков, направленных против прекрасного лада, не находила у него ни разу.

В главе третьей («Виктор Астафьев: мечты о братстве в жестоком мире») содержится анализ творчества В. Астафьева. Для автора «Царь-рыбы» главным достоянием крестьянского прошлого является стремление и умение «жить союзно»1, которое вырабатывалось у человека еще в детстве, становясь затем его насущной необходимостью, бессознательной потребностью. Именно под этим углом зрения Астафьев сопоставляет прошедшее и современность, приходя к неутешительным выводам о распаде прежних связей между людьми. Разумеется, Белов и Распутин в своих произведениях также обращали внимание на сплоченность прежнего деревенского коллектива, противопоставляя ее нынешней разобщенности. Но у этих писателей коллективизм проявлялся главным образом в форме спокойной и обдуманной трудовой взаимовыручки крестьян. У Астафьева же речь идет именно о братстве, принимающем форму бурного, стихийного, а порой исступленно-экстатического порыва.

Герои «деревенских» глав автобиографического «Последнего поклона» в большинстве своем совершенно не похожи на спокойных, избегающих крайностей и тяготеющих к «золотой» середине тружеников-земледельцев, изображенных в «Ладе» и других произведениях Белова. Астафьевской «почвой» стала сибирская деревня, занятая по преимуществу таежным промыслом. Не слишком склонные к земледельческому труду, требующему аккуратности и самодисциплины, азартные герои астафьевского автобиографического произведения тяготеют к охоте и рыбалке, где так велика роль удачи, «фарта». Их души, которые писатель называет «пространственными», жаждут крайностей, им чужда воспетая Беловым ритмическая упорядоченность. Если уж работать, то «на износ», если отдыхать, то опять-таки без норм и ограничений. К празднику готовятся целый год, на всем экономя и отказывая себе даже в необходимом, но зато празднуют так, чтобы было о чем вспоминать до следующего торжества.

  1. Художественный мир прозы э. Мальбахова: творческая индивидуальность и жанровое своеобразие 10. 01. 02 литература народов Российской Федерации (кабардино-балкарская и карачаево-черкесская литература)

    Литература
    Работа выполнена в секторе кабардинской литературы Учреждения Российской академии наук «Институт гуманитарных исследований Правительства КБР и Кабардино-Балкарского научного центра РАН»
  2. «Художественный мир прозы Захара Прилепина (на материале книг “Санькя” и “Грех”)»

    Документ
    Захар Прилепин (Евгений Николаевич Прилепин) – современный русский писатель реалистического направления, чье имя за последнее время приобрело широкую известность не только в России, но и за ее пределами.
  3. Миры чтения

    Документ
    Российская Библиотечная Ассоциация - как ассамблея идей, талантов, творческого вдохновения. Чувство профессиональной гордости и корпоративной общности - от общего праздника, одного на всех, каждый год - в разных библиотеках, в разных
  4. И. В. Фоменко, Л. П. Фоменко. Художественный мир и мир, в котором живет

    Документ
    Статьи сборника посвящены проблемам поэтики. Анализируются функции заглавия, цитаты, повтора, рассматриваются проблемы онтологии имени в художественном тексте, предлагаются интерпретации отдельных произведений и принципы реконструкции
  5. С. М. Миронов Социалистическая идеология в современном мире. Социализм и Россия

    Документ
    Аннотация. В статье обсуждается проблема поиска пути развития России. Автор заявляет о себе как о стороннике идеи социализма. Идея социализма рассмотрена под разными углами зрения: прошлое и настоящее идеи социализма, идея как ценность,
  6. Универсалии смеховой культуры в художественном мире м. Е. Салтыкова-щедрина

    Автореферат диссертации
    На правах рукописи3131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131313131
  7. Духовно-нравственный и художественный мир чингиза айтматова и его мотивы в северокавказской прозе

    Автореферат диссертации
    Работа выполнена на кафедре русской литературы ХХ века Чеченского государственного университета и на кафедре русской литературы и журналистики Адыгейского государственного университета
  8. Художественная литература как социальное явление и предмет философского анализа

    Литература
    Ведущая организация: Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования, кафедра истории и философии науки и образования
  9. Мир после кризиса основные гуманитарные тенденции становления в XXI веке концепции культуры развития человека, общества и цивилизации Для обсуждения

    Документ
    Введение. Всеобщая востребованность новой глобальной концепции развития XXI века, ориентированной на правду, справедливость, доверие и ответственность

Другие похожие документы..