А. В. Ремнев Омский государственный университет им. Ф. М. Достоевского

Вестн. Омского ун-та. 2007. № 4. С. 6–16.

А.В. Ремнев

Омский государственный университет им. Ф.М. Достоевского

ИМПЕРСКАЯ ИСТОРИЯ РОССИИ:
АЗИАТСКИЙ ВЕКТОР.
ПРОБЛЕМЫ ИССЛЕДОВАНИЯ И ПРЕПОДАВАНИЯ

Находясь внутри процесса становления и развития нового исследовательского направления «имперской истории», автор предлагает свое видение проблем изучения и преподавания истории Российской империи. Статья адресована главным образом тем, кто стремится найти новые исследовательские темы и методологические подходы в изучении имперской истории Азиатской России, преодолеть известные трудности между теоретическими концепциями и эмпирическим знанием.

Новые государства, в том числе и Россия, образовавшиеся на постсоветском пространстве, сразу же столкнулись с проблемами изучения и преподавания своей истории, которая стала одним из главных способов государственной легитимации и национальной мобилизации. Вместе с тем, профессиональные историки, в отличие от журналистов и политологов, медленнее адаптировались к изменившейся ситуации. О методологической растерянности историков до сих пор напоминают обломки советского идеологизированного языка, соседствующие с робкими попытками ввести новый понятийный инструментарий описания и объяснения исторических событий. Однако главные проблемы были вызваны не столько преодолением гегемонии марксистско-ленинской методологии или стиранием «белых пятен», сколько своего рода эмоциональным «переживанием прошлого», высокой степенью политической вовлеченности и селекции исторического знания в процессе формирования новой национальной государственности и национальной идентичности.

Обретение суверенитета государствами, образовавшимися на постсоветском пространстве, придало особое чувство легитимности национальной историографии, выведя ее из-под диктата Москвы, что породило, впрочем, угрозу провинциализма и скатывания к научной автаркии (в том числе за счет укрепления независимых институций подготовки научно-педагогических кадров, разрыва прежних информационных связей и перехода к изданию научной продукции на национальных языках). Советский изоляционизм в общественных науках сохранился и даже обнаружил тенденцию к расширенному воспроизводству в некоторых новых государствах. Вместе с тем, прорыв «умственных плотин» привел к повышенному интересу к западной историографии, что, наряду с верой в «открытость» прежде запрещенных к использованию архивных документов, породило иллюзию «откровения» новых теорий и интерпретаций истории. Волна учебников по истории, особенно для школьников, поражает не только своими размерами, но главным образом

методологическим дилетантизмом или новоявленной политической ангажированностью, если не принимать во внимание элементарную безграмотность многих авторов.

Показательно, что во главе процесса оказались бывшие преподаватели истории коммунистической партии и научного коммунизма, поднаторевшие в идеологической обработке исторического материала. Коммунистическая идеология и советские штампы стали самым причудливым образом наполняться националистической риторикой. Борьба за «историческое прошлое», которая никогда не была уделом чистых академических интересов, достигла особенного накала, вовлекая в нее самые различные силы. Первые итоги анализа таких противоречивых по направленности процессов были подведены в сборниках «Национальные истории в советском и постсоветском государствах» (М., 1999), «Историки читают учебники истории. Традиционные и новые концепции учебной литературы» (М., 2002) и «Европейский опыт и преподавание истории в постсоветской России» (М., 1999). Стоит отметить, что первые два сборника были профинансированы немецким фондом Фридриха Науманна, а последний – итальянским фондом Фельтринели. Фонд Сороса (Институт «Открытое общество») тогда же развернул в постсоветских государствах целую программу написания и издания учебников по гуманитарным дисциплинам.

Следует признать, что преподавание истории стало частью большой политики, формирования новой идеологии и национального патриотизма. Французский историк и политолог Владимир Берелович так сформулировал главный вопрос, с которым столкнулись новые национальные историографии: «Многоликая истина или очередная национальная идея?» До известной степени национализм сменил коммунистическую идеологию, а национальные истории (прежде всего в их учебном и популярном вариантах) оказались наполненными новыми мифами, направленными на удревление национальной государственности и директивное определение памятных дат, вызовом «новых» национальных героев, имена и образы которых закреплялись в общественном сознании через учебники, научно-популярную литературу, музеи, СМИ, переименование улиц и возведение памятников, а также путем формирования «образа врага», от которого, как известно, и произошли все национальные беды. Это были в известной степени «поминальная история» (Франсуа Фюре), своеобразное «изобретение традиций» (Эрик Хобсбаум). Историческую память стали не столько возрождать, сколько актуализировать и конструировать.

В этих условиях история, а вернее, учителя и учебники по истории, привлекли особое внимание политиков: историей как учебной дисциплиной стали интересоваться губернаторы, министры и даже главы государств. И как еще четверть века назад писал Марк Ферро в своей знаменитой книге «Как рассказывают историю детям в разных странах мира» (в русском переводе – М., 1992); «…образ других народов или собственный образ, который живет в нашей душе, зависит оттого, как в детстве нас учили истории».

Разумеется, граждане любого государства нуждаются в патриотическом воспитании, в том числе и через свою историю, но еще в большей степени они нуждаются в познании проблем своего прошлого, отзвуки которого все еще слышны. Историки, увлекшись поначалу историческими «открытиями», однако начали скоро понимать, что попали в очередную идеологическую ловушку, которая грозит им, как было отмечено на недавней Международной конференции «Историческая наука постсоветской Центральной Азии: обретения и проблемы» (Алматы, 29–30 сентября 2005 г.), идеократией маргинального национализма. На этой же конференции историк из Казани Д. Исхаков, рассуждая о принципах национальной истории, вынужден был даже доказывать, что она может быть профессиональной.

Со временем эйфория первых лет обретения национальной независимости, сопровождавшаяся разоблачением и отрицанием имперского и советского прошлого, «судом над мертвыми», о чреватости которого еще в 40-х гг. прошлого столетия предупреждал Марк Блок, постепенно стала сменяться более спокойным и взвешенным отношением к общему историческому наследию. Этот процесс только начался, и в разных постсоветских государствах он идет с разной динамикой и возможными рецидивами, грозящими усугубить межнациональную и даже межгосударственную напряженность. Все еще неясно, как долго нам предстоит жить в постсоветском периоде, а историография будет обречена переживать прежние обиды или предаваться ностальгии по советскому или имперскому «идеальному прошлому», которое мы потеряли?

Советские штампы, мимикрировав в изменившейся среде, продолжают служить уже новым заказчикам и историческим интерпретаторам. На смену «Истории СССР» (периода капитализма или феодализма), не замечая комичной двусмысленности, пришли истории новых постсоветских национальных государств с древнейших времен и до наших дней. Государственный и национальный нарративы все еще остаются доминирующими, скрывая целый ряд «подводных рифов», на которые может натолкнуться корабль исторической науки. Во-первых, это искусственно заданная телеологичность истории, не оставляющая места альтернативности, когда современные государственные границы опрокидываются в далекое прошлое. Во-вторых, некоторая неясность в определении самого предмета национальной истории. Что мы изучаем и преподаем: историю государственной территории или историю народа (народов)? В-третьих, живучесть советских концепций «этноса» и «нации», столкновение примордиалистских и конструктивистских концепций. В-четвертых, неизбежный акцент на историю государственнообразующей нации и маргинализация истории других народов, проживающих на территории той или иной страны. Действия «нетитульных» (по определению советского «новояза») народов, их интеллектуальных и политических элит, направленные на утверждение своей самостоятельности (культурной, экономической, территориальной, государственной), зачастую квалифицируются как покушение на захват «родной земли», подрыв государственной целостности и сепаратизм. В-пятых, доминирование колониального и постколониального нарратива в истории народов в составе Российской империи, а затем и Советского Союза. Вследствие этого всякие протестные действия определяются исключительно в категориях национально-освободительного или антиколониального движения. В таком дискурсе исследователи и педагоги неизбежно актуализируют в исторической памяти прошлые межнациональные и межгосударственные конфликты, что может способствовать закреплению негативных стереотипов «другого» как «чужого» и даже враждебного, а национальные «неудачи» объясняются «происками» врага, в качестве которого и презентируется главным образом империя.

Унаследованные от советской эпохи административные границы, которые в одночасье превратились в государственные и национальные, отстаивание изобретенного советскими политиками и учеными концепта «титульная нация» и «автохтонное население» с их эксклюзивными правами на «родную» землю, остаются константами новой национальной историографии, призванными исторически обосновать современные претензии на политическую власть и экономические преференции. Расширение ареала использования национального языка как государственного и выбор алфавита стали важными инструментами не только нациостроительства, но и политических спекуляций. Вместе с тем, утилизированное новыми национальными элитами советское наследие чревато в будущем, пока латентными и сдерживаемыми, межэтническими и экономическими катаклизмами, вплоть до социокультурных и территориальных претензий. Национальный дискурс к тому же стал смежным не менее влиятельному в последние годы религиозному дискурсу, сопровождающему современные политические, социокультурные и даже военные вызовы, не только в глобальном масштабе, но и на региональном и локальном уровнях.

В некоторой степени, многие недостатки национального нарратива мог бы преодолеть региональный подход [1], который дает определенную надежду предотвратить растаскивание общей («коммунальной», как ее образно определил Юрий Слезкин [2]) истории по национальным квартирам и вместе с тем преодолеть европоцентризм и империоцентризм прежней истории. Морис Эмар по этому поводу заметил, что «рамки национального государства не являются общепринятым форматом для исторического исследования».

Историческое исследование развивается, в противовес (или в дополнение) государственному масштабу, как минимум на трех уровнях: 1) локальном и региональном; 2) межнациональном и межгосударственном, когда исторически единый регион пересечен несколькими государственными границами; 3) наднациональном, надгосударственном [3]. На продуктивность такого подхода несколько лет назад указал Андреас Каппелер: «В будущем, как мне кажется, региональный подход к истории империи станет особенно инновационным. Преодолевая этноцентризм национально-государственных традиций, он позволяет изучать характер полиэтнической империи в различных пространственных форматах. В отличие от национальной истории, этнические и национальные факторы здесь не абсолютизируются, и наряду с этническими конфликтами рассматривается более или менее мирное сосуществование различных религиозных и этнических групп» [4]. В свою очередь, Кимитака Мацузато уже определяет Российскую империю как конгломерат «макрорегионов», отмечая их включенность в геополитические и экономические “Meso-Areas”, которые могут быть мультинациональными, транснациональными или субнациональными [5]. Стремление к регионализму (сверх обычного деления на губернии или области) объясняется также известным несоответствием традиционного административно-территориального деления потребностям экономики и управления. В Азиатской России большие региональные общности были оформлены в генерал-гу-бернаторства, с четко выраженной военно-административной доминантой.

Региональная история, действительно, позволяет описывать историческое пространство как целостную систему, вобравшую в себя общее и особенное, совмещать генерализирующие методы с возможностями локальной истории и микроистории. В таком случае история региона несводима к совокупности отдельных историй народов, проживающих на данной территории, это еще и поле столкновения разного рода имперских, национальных, социальных, экономических, религиозных и культурных идей и практик, ареал деятельности «строителей» и «разрушителей» империи. Региональная история открыта компаративистским методам как вне, так и внутри империи, позволяет выявить политико-административную и правовую асимметричность народов и территорий, проводить наблюдения за управленческим, юридическим и идеологическим транзитом как на межрегиональном, так и межимперском уровнях. Окраинные российские регионы были включены в глобальный контекст мирового развития на уровне надгосударственных макрорегионов (Центральная Европа, Центральная Азия, Азиатско-Тихоокеанский регион, Славянская Евразия и т. п.)1. Таким образом, разделение внутренней и внешней политики становится не столь жестким, «пористые» (как своего рода мембрана) границы формируют почти по всему периметру империи этнически смешанные «зоны фронтиров» [6] или создают своеобразные пространства «пограничья» [7].

Однако и этот подход имеет свои недостатки, так как «регион», понимаемый как историко-географическое пространство, имеет свою динамику и не менее «воображаем», нежели нация [8]. Как заметил Пьер Бурдье, сегодня никто не будет настаивать на существовании критериев, способных «подтвердить “естественные” классификации, основанные на “естественных” регионах, разделенных “естественными” границами» [9]. Регионы, как и нации, подвержены конструированию и политическому прагматизму. Уже раздаются голоса, что сверх национальной идентичности должна сохраняться/формироваться региональная идентичность (евразийская, центрально-азиатская, сибирская и проч.), а сам регион наделяться примордиалистскими качествами. Для описания направленности региональной динамики в известной мере может оказаться продуктивным определение фаз национального движения, предложенных Мирославом Хрохом [10]. От стихийно формируемого регионального самосознания и местного патриотизма, через политическую актуализацию и теоретическое конструирование местными интеллектуалами и активистами (политиками, общественными деятелями, учеными) региональной идентичности, к выдвижению идей административно-хозяйственной автономии, управленческой самостоятельности и даже государственного сепаратизма.

Разделение и классификация пространства власти («географии власти» – в моем определении [11]) могут быть целенаправленно объективированы в институциональных формах (государственные и административные границы, административно-территориальные единицы и группы), а также восприниматься как политические стратегии регионалистов, которые пытаются поставить на службу своим целям материальные и символические интересы местного населения в политическом и экономическом «торге» между центром и периферией. Значительная часть имперских проблем разворачивалась именно вокруг этих отношений. Однако в России было, как известно, две столицы, и, по образному определению Л.Е. Горизонтова, синонимом центра имперской власти являлся Петербург, тогда как «центр-регион» был москвоцентричен. Огромное пространство Российской империи, слабость коммуникаций и фрагментарное хозяйственное и демографическое освоение и присвоение новых территорий на востоке требовали образования на линии «центр – периферия» новых центров, транслировавших функции главного имперского центра на удаленные регионы, имевшие потенциально важное политическое значение. В регионах же, повторяя общероссийскую политическую и социально-экономическую конфигурацию, появляются и свой центр, и свои периферии. Местные власти во главе с генерал-губернаторами и губернаторами не были простыми трансляторами столичных директив, но могли играть активную, относительно самостоятельную роль в имперской политике.

Изменения на административно-тер-риториальной карте прошлой и современной России (нередко произвольные и подчиненные в известной мере политической конъюнктуре), создание генерал-губернаторств, краев и областей, Федеральных округов и укрупнение «субъектов» федерации могут поставить региональную историю в нелепую ситуацию. Что, скажем, историкам делать с прошлым пониманием пространства Забайкалья или созданным краеведами весьма забавным топонимом «Красноярье», которое, по их мнению, существует уже пять веков?2. Таким образом, единое историческое пространство буквально иссечено динамичными ментальными, административными и государственными границами, на которое, как и в национальном варианте, с присущей агрессивностью захватывает, рассчитанная на популярность и сенсационность «фолк-хистори»3.

  1. Перечень научной и учебной литературы кафедры политологии Омгу им. Ф. М. Достоевского

    Документ
    «Актуальные левые» в международном и российском политическом контексте: Сборник статей / Под ред. Л.В. Сморгунова. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2007.
  2. Г. Д. Адеев > Г. И. Геринг (председатель) > Л. А. Еловиков > А. И. Казанник > Е. И. Лавров > Б. И. Осипов > А. В. Ремнев > Р. С. Сагитуллин > В. И. Струнин, зам председателя

    Документ
    Иванов Е.С. Производство, хранение, перевозка либо сбыт товаров и продукции, выполнение работ или оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности
  3. Универсальный краеведческий календарь «Знаменательные и памятные даты Омского Прииртышья» обращает внимание читателей на наиболее значительные и интересные собы (1)

    Документ
    Универсальный краеведческий календарь «Знаменательные и памятные даты Омского Прииртышья» обращает внимание читателей на наиболее значительные и интересные события из истории экономической, политической, научной и культурной жизни
  4. Универсальный краеведческий календарь «Знаменательные и памятные даты Омского Прииртышья» обращает внимание на наиболее значительные и интересные события из ист

    Документ
    Универсальный краеведческий календарь «Знаменательные и памятные даты Омского Прииртышья» обращает внимание на наиболее значительные и интересные события из истории экономической, политической, научной и культурной жизни Омской области,
  5. Г. Д. Адеев > Г. И. Геринг, председатель > Л. А. Еловиков > А. И. Казанник > Е. И. Лавров > Б. И. Осипов > А. В. Ремнев > Р. С. Сагитуллин > В. И. Струнин, зам председателя

    Документ
    На базе юридического факультета Омского государственного университета имени Ф.М. Достоевского проводится третья конференция на тему «Проблемы правоприменения в современной России».
  6. Программа Всероссийской научной школы. Омск: Изд-во Ом гос ун-та, 2011. 19 с. Открытие и пленарное заседание состоится

    Программа
    Всероссийская научная школа проводится в рамках реализациигосударственного контракта № 14.741.11.0229 от 04.07.2011 г.с Министерством образования и науки РФ по Федеральной целевой программе «Научные и научно-педагогические кадры инновационной
  7. Доклад о положении детей в Омской области в 2011 году

    Доклад
    Ритм социально-экономической жизни нашего региона заставляет находить оптимальные и эффективные решения, совершать ответственные действия, прогнозировать развитие будущих процессов.
  8. Политические идеи и военно-государственная деятельность а. Н. Куропаткина

    Автореферат диссертации
    Работа выполнена в ФГБОУ ВПО «Омский государственный университет им. Ф.М. Достоевского» на кафедре дореволюционной отечественной истории и документоведения
  9. Г. Д. Адеев Г. И. Геринг (председатель) (12)

    Документ
    The article is devoted to the some problems of the organization of the ethnic interests reprezentation in the State power an and local government realm.

Другие похожие документы..