Книга первая

А г л а и д а Л о й

Д Р А Й В

роман

Книга первая
Р у с с к и й ш и з

«Я взял со стола, как теперь помню, червонного

туза и бросил кверху: дыхание у всех остановилось;

все глаза, выражая страх и какое-то неопределенное

любопытство, бегали от пистолета к роковому тузу,

который, трепеща на воздухе, опускался медленно;

в ту минуту, когда он коснулся стола, Вулич

спустил курок… осечка!»

М. Ю. Лермонтов. Фаталист.

Услышать свою душу можно ночью, когда уже отошли, уплыли в небытие повседневные заботы и ты проваливаешься в удивительное состояние между сном и бодрствованием, где не существует ни пространства, ни времени, где исчезает ощущение собственного тела, а твоя фантазия обретает полную свободу, — тогда перед мысленным взором бесконечной лентой начинают раскручиваться какие-то события, участником которых ты являешься. События, которые спустя время повторяются в твоей жизни, не стопроцентно доподлинно, но близко, очень близко, и вызывают в памяти и во всем теле внезапный импульс узнавания: было! это со мной уже было! И тотчас вспоминается ситуация, уже прожитая когда-то в воображении. Или не в воображении, а в том поле безвременья, где твоя жизнь давным-давно, еще до твоего рождения, расписана по дням, минутам, мгновениям. А, может, еще и не расписана детально: ведь должна же существовать свобода выбора — иначе, зачем все?..

Нет, я еще не спала; еще не окончательно погрузилась в ласковое состояние полусна-полуяви: мое тело пребывало лишь в предощущении сна… Я лежу на кровати и смотрю в темноту. Мне уже шестнадцать лет. На другой кровати спит бабушка. Я слышу ее ровное дыхание. Мы связаны неразрывными узами с раннего детства; бессознательно я ощущаю себя бабушкиным продолжением, ее неотъемлемой частью: слишком много сил и души вложила она в мое воспитание. У родителей всегда было слишком много проблем, чтобы всерьез заниматься мною.

В комнате темно. Однако темноту оживляют полосы света от уличных фонарей, чьи лучи, преломляясь оконным стеклом, разделяются на световые ленты различной толщины и окраски. Если выбрать для себя одну такую светящуюся ленту и долго на нее смотреть — это успокаивает. Словно бы завораживает. Но я лишь скольжу рассеянным взглядом по разноцветным полоскам, сегодня мне не хочется общаться с ними. Из мрака за окном доносится шум приближающегося троллейбуса; звук возрастает крещендо, а затем понемногу стихает, переходя в невнятный шелест и окончательно растворяясь в ночи. Троллейбусы — самые шумные механические твари, бегающие по улице Советской. Окна нашей трехкомнатной квартиры глядят на дорогу и, хотя перед домом разбит небольшой сквер, ночью все звуки усиливаются.

На душе так хорошо и покойно, словно я еще не родилась и до сих пор пребываю в материнской утробе. Меня переполняет чувство абсолютной защищенности и полной гармонии с окружающим миром. Я испытываю необычайное удовольствие от самого процесса жизни, которое правильнее было бы определить как бездумное растительное существование, наслаждение фактом собственного бытия.

В этом году я перешла в новую школу, одну из самых престижных в городе, мы даже изучаем программирование, только-только ставшее входить в обиход. Нашу родную, уютную, почти домашнюю 91-ую школу, находившуюся в буквальном смысле слова во дворе нашего дома, почему-то расформировали, и после восьмого класса мне и моим одноклассникам пришлось искать новое пристанище с прицелом на поступление в вузы. «Десятка», в которую меня приняли, всегда считалась очень хорошей школой, не зря в ней учатся дети разных шишек, впрочем, на это мне наплевать, просто я хочу поступить в университет на физику, а конкурс там, говорят, запредельный, поэтому нужна отличная подготовка. В новой школе мне не слишком уютно, все здесь чужое и непривычное. В нашем математическом классе собрались ребята со всего города. Они здорово отличаются от моих прежних одноклассников своими амбициями, нацеленностью на карьеру и ревнивым отношением к успехам других.

Мне нет дела до всех этих амбиций, межличностных разборок и стремления к лидерству — это просто скучно. Меня волнует другое: нужно хорошо учиться, вернее, отлично. Две четверти пролетели незаметно, иногда приходилось заниматься допоздна, но теперь все позади, я вработалась и опять учусь на одни пятерки, да и времени на подготовку к занятиям трачу часа два от силы. Некоторые девочки клянутся, что занимаются до глубокой ночи. Может, врут?!

Хочу стать астрофизиком. Это моя мечта. Хочу понять устройство вселенной. А пока изучаю философов, всех подряд, кого удается раздобыть. Почему-то философские труды почти невозможно отыскать в библиотеках; в основном, попадаются пересказы главных постулатов их учений. Пересказы по большей части какие-то глупые — или это сами философы глупые?.. Недавно изучала ленинскую работу «Материализм и эмпириокритицизм», она произвела на меня какое-то двоякое впечатление. Нет, Ленин, разумеется, гений, с этим никто не спорит, но почему он так грубо отзывается о других философах?.. Раньше он представлялся мне более мягким и интеллигентным, честно говоря, его грубые высказывания меня коробят. Вместо доказательств он ругается, обзывает идеалистов «обитателями желтого дома» и т.п. Книгу я читала внимательно, с карандашом в руке, много размышляла, но уяснила для себя лишь одно: материалисты считают первичной материю, в то время как идеалисты — некое Божественное начало. Но ведь, по большому счету, бесконечная и вечная Материя ничем не отличается от бесконечного и вечного Бога. Или я чего-то недопонимаю?..

Разумеется, я материалист. Материю можно увидеть, потрогать, ощутить, как я ощущаю сейчас под собой эту кровать, на которой лежу и размышляю. Бог... я его никогда не видела и не могу воспринять своими органами чувств, как некую «реальность, данную мне в ощущениях». А раз я этого не ощущаю, следовательно, этого не существует… Интересно, насколько верен этот постулат?.. Над этим стоит поразмыслить!..

Как можно вообще во что-то верить?! В того же Бога, например... Поклоняться тому, чего ты никогда не видел, но в чьем существовании тебя усиленно убеждают!.. Не понимаю верующих… Они напоминают героев русской сказки про царя и Ивана-дурака, когда царь говорит Ивану: «Иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что...» Бредятина! — по выражению одного из персонажей братьев Стругацких. Слепая вера в нечто непостижимое вызывает у меня презрение и заставляет сомневаться в умственных способностях верующих. И все же в этом есть какая-то тайна! Недалеко от нашего дома, на Советской, находится старая церковь, куда мы несколько раз заходили. В этих походах было нечто запретное и потому притягательное. Не так давно сторож застрелил там подростка, который ночью перелезал через церковную ограду, — об этом гудел весь город. Сторожа осудили, однако загадочный ореол вокруг церкви после этого трагического случая не только не угас, но напротив сделался ярче.

Деревянное строение непривычной архитектуры с окрашенными в голубой цвет луковицами куполов, над которыми сияют вызолоченные кресты, выглядит каким-то выпавшим из времени и архаичным. К церкви примыкает огромный (так мне тогда казалось) яблоневый сад, который тянется до улицы 1905-го года и окружен высоким дощатым забором. Близлежащие переулки застроены деревянными одноэтажными домами в цветущих палисадниках. В церковный двор мы, девчонки 12-13 лет, входили настороженно и с опаской. Чинно поднимались по ступеням высокого крыльца и ныряли в полутьму широкого входа. Нас снедало детское любопытство, но одновременно было жутковато: а вдруг мы сделаем что-то не то и будем с позором изгнаны!.. Внутри — непонятный и чуждый нам мир. Шастают суровые бабки в черных длинных платьях и темных платках, время от времени зыркая на нас строгими глазами, но не прогоняют. Мы ведем себя тихо и степенно, каждую секунду ожидая злых окриков: ведь мы делаем что-то запретное! — но нет, пока не гонят, даже особого внимания не обращают, все заняты своими делами…

В храме царит полумрак, который прорезывают падающие из-под самого купола столбы солнечного света. Перед изукрашенными позолотой и серебром образами ровно горят тонкие, медово-коричневые восковые свечи; язычки этого пламени напоминают вытянувшиеся вверх капли золотого дождя. Возле темноликих икон теплятся красивые лампадки. Меня пронизывает ощущение таинственной жути, словно мне позволили одним глазком заглянуть в какой-то особенный и враждебный мир. На стенах и поддерживающих купол колоннах яркими красками нарисованы разные святые. Я стараюсь прочесть надписи, выписанные причудливым шрифтом: «Святая Елена», «Святой Николай»… Над одной из арок неподалеку от входной двери изображены мучения грешников в аду. Противные черти с явным удовольствием поджаривают корчащихся людишек на громадных сковородах и варят в огромных котлах, деловито подбрасывая в огонь дрова… Выглядит это наивно и даже смешно, но отчего-то мне делается не по себе. Ад… рай… И как это взрослые, а тем более старые люди, могут верить в сказки для младшего детского возраста?! Мы с подругами толкаем друг друга локтями, глядя на изображение ада, негромко хихикаем и шепотом обмениваясь впечатлениями. Черные бабки — и почему они такие злые, в ад боятся попасть, что ли? — кидают на нас мрачные взгляды, но пока молчат. С улицы церковь кажется небольшой, но внутри довольно просторно, хотя и очень душно: на улице жара. Духоту еще усиливает особый церковный запах, чуть сладковатый и пряный, которым, кажется, насквозь пропитались старые деревянные стены, — мистический аромат христианской религии: аромат ладана. Наконец мы выходим из полумрака в слепящий свет дня, почти бегом выскакиваем за церковную ограду и разражаемся хохотом. Это нервный смех, который мы так долго сдерживали в храме, теперь же он вырвался на волю и его не остановишь, пока не иссякнет сам. Мы галдим, ерничаем, передразнивая черных старух, громко обмениваемся впечатлениями. Наше кривляние проистекает не от злости или же детской жестокости, это реакция на Тайну, окружающую нас во время посещения церкви, к чему детский рассудок еще не был готов, но что воспринималось нами на уровне интуиции. Отсмеявшись, отправляемся на Красный проспект в поисках заветной синей тележки с сухим льдом, чтобы полакомиться мороженым.

В Бога я не верю с семи лет, с тех пор, как пошла в школу, — считаю это предрассудком. Но вот моя бабушка верит и в укромном месте хранит иконку. Небольшой, потемневший от времени образок был когда-то весь покрыт позолотой, но за долгие годы позолота стерлась до серебристого металла. На иконке изображен Иисус Христос. Бабушка часто говорит, что когда умрет, то не исчезнет совсем, а превратится в траву или кусты, — и поэтому я должна обязательно посадить на ее могилку куст сирени. Еще она очень любит ландыши... Как человек может превратиться в сирень или в ландыши?!

Однажды бабушке приснился рай. Утром она рассказывала мне, десятилетней, что оказалась в чудесном радостном месте, где гуляла по лугу с ярко-зеленой травой, а рядом текла красивая серебряная речка. Она видела много веселых и счастливых людей — или это были души людей?.. Все краски были очень сочными, яркими и веселыми; и вокруг царила вечная благодать. Там было так хорошо и покойно, что ей не хотелось возвращаться… «Я знаю, что обязательно попаду в рай!» — говорила она мне с полной убежденностью.

Когда я была маленькой, я знала, что Бог есть, потому что так говорила бабушка. Бог был одной из составляющих окружающего меня мира. В те годы я жила вместе с бабушкой и дедушкой в четырехэтажном доме на улице Лермонтова. Первые мои воспоминания связаны именно с этим домом, который возвышался над морем одноэтажных деревянных строений, словно остров в океане. С тех пор теплая, пронизанная светом комната, — два больших окна смотрели на восток и на юг, — ассоциируется у меня с удивительной полнотой бытия и любовью. Когда мне плохо, я прихожу в до боли знакомый двор, вглядываюсь в окна «нашей» комнаты, и меня переполняет странное чувство, словно и этот двор, и комната — часть меня, огромная кирпичная материнская утроба, в которую мне страстно хочется возвратиться, чтобы хоть на мгновение вновь ощутить себя счастливой.

С Наташей мы познакомились еще лежа в колясках. Вернее, сначала познакомились наши бабушки, катавшие эти коляски в красивом садике. И на свет мы появились в одном роддоме, только с разницей в полгода, я — старшая. Сколько себя помню — помню и Наташу. Сдружившиеся бабушки водили нас в гости друг к другу и оставляли поиграть; играли мы самозабвенно, иногда дрались, причем, доставалось, как правило, мне. В тот день Екатерина Михайловна привела Наташу к нам домой, и мы тут же занялись своими делами. Было нам лет по пяти от роду, однако мы никогда не скучали, придумывая и представляя в лицах волшебные истории с разнообразными приключениями, путешествиями, принцами, драконами и пр. Пищу для фантазии давали сказки народов мира и, в не меньшей степени, мир реальный, представлявшийся таким таинственным и удивительным: чего только стоил наш дом на Лермонтова!.. В одном из его подвалов находилась котельная, дававшая паровое отопление, — зато с двумя другими была связана тайна. Каждый день вокруг этих подвалов происходило загадочное действо: здоровенные, похожие на людоедов грузчики в клеенчатых фартуках скатывали туда по доскам, или же выкатывали оттуда наверх винные бочки невероятных размеров. Бочки порой немного подтекали, и тогда было видно, что вино красное, как кровь. Над ступенями, ведущими в подвалы, нависали длинные наклонные козырьки, по которым мы, малышня, носились с визгом и воплями, играя в догоняшки. При этом я умела издавать визг такой силы и громкости, что на самых высоких нотах он, кажется, переходил в ультразвук. С возрастом визжать я разучилась, но и теперь способна слышать писк летучих мышей и лампы дневного света в магазинах, издающие неслышимые большинством людей ультразвуки.

Я уже, конечно, не помню, о чем мы, пятилетние, тогда думали, и почему игра привела нас к мысли поклясться в вечной дружбе, — быть может, изображали «Тристана и Изольду»? — но факт остается фактом: идея появилась, и мы ее осуществили. Клятва в вечной дружбе — дело серьезное. Пока бабушка чем-то занималась на кухне, я осторожно выглянула из комнаты, убедилась, что она занята, и бесшумно прикрыла за собой дверь. Действовать нужно было быстро. Я открыла фигурным ключиком старинный ореховый сундучок и достала заветную бабушкину иконку, потом мы тихонько выскользнули из комнаты в полутемный коридор, а оттуда в туалет. Это была просторная комната, с цементным, выкрашенным масляной краской полом и солидным фаянсовым унитазом почти в наш рост посередине — дом был построен в начале тридцатых годов двадцатого века. Закрывшись изнутри на крючок, я пристроила иконку на какой-то трубе, и мы с Наташей молча уставились на нее. Этот небольшой образок в наших глазах олицетворял Тайну и Бога, являясь неким сакральным символом, совершенно необходимым для свершения обряда клятвы. Неумело перекрестившись на истертый временем лик, охваченные внутренним трепетом, — ведь мы призвали в свидетели самого Бога! — мы поклялись дружить всю жизнь. С тех пор минуло полвека — мы дружим до сих пор. И еще, каждая из нас попросила у Боженьки исполнения желания. Не знаю, о чем просила Наташа, — она мне так и не сказала, — я же хотела, чтобы у меня, как у Царевны-Лебедь, сверкала во лбу звезда, а под косою блестел месяц. И когда во втором классе заболела корью, осложнившейся затем коревым энцефалитом, отчего потом меня на протяжении семи лет, изо дня в день, мучили сильные головные боли, я долго пребывала в уверенности, что вот-вот у меня во лбу прорежется звезда: не зря же так голова болит!..

Сейчас мне шестнадцать, я почти взрослая и с улыбкой вспоминаю, как ожидала появления звезды во лбу. Бабушка все еще верит в Бога, хотя дед — полный атеист. Для мамы эти вопросы как-то не актуальны, потому что она человек совершенно иного склада. Отец тоже был атеистом, впрочем, что я — и есть!.. Просто год назад они с мамой развелись, и он уехал к себе на родину в Благовещенск. Развод родителей затронул меня по касательной. Наверное, я жуткая эгоистка, но дела взрослых меня совершенно не волнуют. Более того, с отъездом папочки я вздохнула свободнее: теперь никто не будет меня воспитывать. Словесно, как бабушка или мама, еще куда ни шло, но отца с его казачьим темпераментом я побаивалась. В последние два-три года между нами постоянно искрило, мы сталкивались по самым разным поводам, и в эти минуты я испытывала к нему такую бешеную ненависть, что самой делалось страшно.

  1. Книга первая (24)

    Книга
    Это случилось суровой зимой 1956 года. Попав однажды в сильный снегопад, я укрылся от него в книжной лавчонке на улице Сён-Жак. Это был один из тех магазинчиков, где торгуют всякого рода оккультными сочинениями, посвященными магии,
  2. Книга первая (86)

    Книга
    Это случилось суровой зимой 1956 года. Попав однажды в сильный снегопад, я укрылся от него в книжной лавчонке на улице Сён-Жак. Это был один из тех магазинчиков, где торгуют всякого рода оккультными сочинениями, посвященными магии,
  3. Книга первая (21)

    Книга
    Кто-нибудь умер? В моей голове как-то не укладывались — светлый образ соседа по даче, еврея, инвалида детства, и моя давняя работа в должности суд.мед.
  4. Книга первая (48)

    Книга
    Крушение цивилизаций — самый поразительный и одновременно самый непонятный из всех исторических феноменов. Пугая воображение, эта трагедия таит в себе столько таинственного и грандиозного, что мыс­лители не перестают обращаться к нему,
  5. Книга первая (72)

    Книга
    - Встать, суд идет! В душном помещении находится всего несколько человек: подсудимый с конвоирами, двое свидетелей, молодой участковый, адвокат, прокурор плюс два практиканта из Саратовского юридического университета.
  6. Книга первая (103)

    Книга
    В том же смысле высказывается и Сципион: (7) Помпей готов помочь государству, если сенат пойдет за ним; но если сенат будет медлить и действовать слишком мягко, то, хотя бы впоследствии сенат и пожелал обратиться к нему с просьбой
  7. Книга первая «родовой покон»

    Книга
    Книга первая - «Родовой Покон» раскрывает различные вопросы современного Родноверческого Мудрословия и Мировиденья – Духовные искания, Бого-веданье, Патриотизм и многое другое…
  8. Книга первая "Конец и начало"

    Книга
    Эта открытка служила мне закладкой при чтении Корана. Всякий раз, когда я брал книгу, я понимал, что являюсь одним из этих котят. Я, так же как они, пытаюсь понять суть недоступных мне явлений.
  9. Книга первая (50)

    Книга
    ГЛАВА IX. Продолжение определения слова "цивилизация" различные характеры человеческих обществ; наша цивилизация ни в чем не превосходит другие, которые существовали до нее.
  10. Книга первая 4

    Книга
    Поскольку, блаженнейший и святейший отец, еще до достижения нынешнего своего исключительного положения[1] Ваше святейшество поручили мне изложить деяния флорентийского народа, я со всем прилежанием и уменьем, коими наделили меня природа

Другие похожие документы..