Ю. М. Романенко (С. Петерб гос ун-т), докт филос наук проф

Петербург: вариации на тему Парадиза

И вознес меня в духе на великую и высокую

гору, и показал мне великий город, святой

Иерусалим, который нисходил с неба от Бога.

Апокалипсис. 21:3; 25;26.

Город как форма бытия рая — эта фундаментальная традиция христианской культуры берет свое начало в «Откровении» Иоанна Богослова, рисующего небесный Иерусалим. Она породила такие «городские» тексты, ставшие знаковыми для этой культуры, как «Civitas Dei» святого Августина и «Civitas Solis» Томмазо Кампанеллы.

Одной из попыток построить «город-рай» явилось основание 16 мая 1703 года по юлианскому летоисчислению на острове с финским названием Янисаари крепости во имя первоверховных апостолов Петра и Павла. Русский император, чьим небесным покровителем был апостол Петр — хранитель райских ключей, изначально называл свое любимое детище — город святого Петра — парадизом. Идея построения рая на земле восходит к протестантской богословской традиции. Очевидно, царь Петр, живя в Голландии и восторгаясь культурой этой страны, воспринял и некоторые из идей христианских реформаторов первого протестантского государства.

Описывая райский Иерусалим, святой Иоанн говорит о строениях из разноцветного огня и прозрачного стекла, воротах и городских стенах.

Город как особое пространство — это, прежде всего, его архитектура. Именно архитектура, рождающая изначальное пространство города сообщает ему свою неповторимую ментальность. У ментальной колыбели Петербурга стояли два Больших художественных стиля, исходившие из одного истока. La manera grande — так называлась архитектурная парадигма эпохи Возрождения, которая в синкретическом состоянии содержала в себе черты барокко и классицизма. Существуя почти синхронно, эти стили попеременно лидировали в европейском искусстве XVII – XVIII и начала XIX веков. Так как Большие художественные стили являются визуализаторами исторических ментальностей, то и сами они приобретают соответствующие эпохе психологические характеристики.

Барокко, в названии которого уже заключен намек на женское йони («барка», «арка», «круг») в ментальном плане является стилем любовной авантюра, пышного украшательства, непостоянства и беспокойства. Это «морской стиль» — все его творения как бы развиваются на морском ветру — от пышных юбок на фижмах и вздыбленных париков до трепещущих диагональных драпировок на живописных полотнах и многочисленных раскреповок в архитектурном ордере, где даже колонны стали непослушны и шаловливы. Барокко — «ветреный стиль» в прямом и переносном смысле.

Напротив, стихия классицизма — это суша, строго упорядоченная мужским рацио, где все на своих местах — и гражданские добродетели, и гладкие стены со стройной ордерной системой, и стремящийся к буколической простоте костюм a la antique. Встреча воды и земли, мужского прагматизма и женской непредсказуемости — все это блистательно воплотилось в ментальном портрете Петербурга, выраженном посредством его натальной архитектуры.

Получив свое место в календарной хронологии первого римского императора Юлия Цезаря и имя духовного властителя Рима, новый российский город сразу утвердил метафизическую связь между Вечным городом и собою. Когда духовник Ивана III старец Филофей из Пскова в своем знаменитом «Сказании о белом клобуке» утверждал, что Москва — третий Рим, он основывался на православной общности Москвы и восточно-христианского отпрыска древнего Рима Византии. Второй российский Рим — Петербург со своим метаисторическим архетипом связывала, не только их имперская суть. И Рим, и Петербург объединяла близость к такому трансцендентному понятию как «рай». Если Рим — это резиденция наследников хранителя райских ключей, то парадиз Петрополя являлся не только земным отражением (искажением, гримасой) небесного чертога, но и дверью (окном), за которой находится пространство, где эти ключи хранятся.

Рим и Петербург — Ключ и Дверь — эти две древние мифологемы европейской цивилизации за свою долгую историко-культурную жизнь от Харона до святого Петра всегда выступали символами мужского (ключ) и женского (дверь, окно) начал в мире. Женственную таинственность, чарующую красоту Девы впервые в русском искусстве увидел романтик и мистик Николай Васильевич Гоголь. Женские черты души Петербурга писатель видел также и в похожести северной российской столицы и столь женственного города как Венеция. Сходство Петербурга и Венеции прослеживается не только в том, что это два «водных» города, где улицы — реки, переулки — каналы, но и на уровне сакральной символики. Эмблемой святого покровителя Венеции — апостола Марка, ученика святого Петра — является лев, но ведь и Петербург можно назвать городом львов, чьи изображения во множестве встречаются в городской архитектуре. Еще один райский персонаж символически присутствует в северной столице.

Однако более укоренившимися в русской художественной традиции являются представления о Петербурге, идущие от Александра Сергеевича Пушкина, как о городе с ярко выраженным мужским началом. Визуализацией души города по Пушкину является Медный Всадник. Всадник, человек с конем — иконографический архетип, восходящий к античным временам и означавший господство воли, власть, правителя. В этой традиции Петербург — город-император и в этом смысле он вновь перекликается с имперским Римом. Римский форум — Дворцовая площадь, колонна Траяна — Александрийский столп, римские квадриги на дворцовых фасадах Петербурга, конные памятники императорам, наконец, архитектурный парафраз главного римского храма basilica di Santo Pietro — Казанский собор А. Воронихина.

Образы Рима и Венеции, слившиеся в одном городе – эту двойственность Петербурга не раз была подмечена в русской литературе от Н. Гоголя до А. Блока. На наш взгляд, Петербург не двойственен и не противоречив — он андрогин, ведь город мыслился как отражение рая, а в раю обитают души, не имеющие пола.

Кроме петербургских всадников и львов в архитектурном пространстве города заметен такой мифокультурный персонаж как сфинкс. Египетские ворота, сфинксы, «Египетские ночи» — на первый взгляд кажется необъяснимым и странным духовное присутствие давно ушедшей цивилизации в новой столице молодой империи. Однако эта странность сразу снимается, если знать, что ведущим архетипом египетской культуры был архетип смерти. Райское пространство — это топологический момент посмертного существования, т. е. райская дверь — она же дверь смерти. В этом метафизическом контексте Петербург — город-маргинал, сочетающий в себе вечную жизнь рая и неизбежную смерть земного бытия. Присутствие момента умирания в красоте Петербурга было отмечено поэтами Серебряного века, и среди них такое замечание В. Ходасевича: «Уже на наших глазах тление начинало касаться Петербурга: там провалились торцы, там осыпалась штукатурка, там пошатнулась стена, обломилась рука у статуи. Есть люди, которые в гробу хорошеют; так, кажется, было с Пушкиным. Несомненно, так было с Петербургом».

Российский император, стремясь создать парадиз, возводил не только храмы и дворцы, но и заселил его теми, чье присутствие в раю обязательно. Это — высокие души, стремящиеся к совершенству. В условиях земной обыденности это творцы — музыканты, ученые, поэты, архитекторы, художники. Стремление к совершенству, к абсолютному было характернейшей чертой времени рождения Петербурга. Поиски Высшего Разума в философии, виртуозность в музыке, совершенная гармония в архитектуре, абсолютная власть в государстве — это было время абсолютизма! И Город, вобравший в себя ментальности своей эпохи, проникнут духом абсолютизма. Это обстоятельство, может быть самое фундаментальное, вновь напоминает о наличии метафизической связи Петербурга с трансцендентным пространством Небесного Града — места пребывания божественного Абсолюта.

В мировом петербурговедении не раз встречается мысль о том, что это город трагического империализма. Однако Петербург — это город «трагической метафизики», заключающейся в несовместимости совершенства рая и земного бытия. Может быть, поэтому именно в Петербурге начинались русские революции, метаисторической идеей которых было построение утопического общества всеобщего благоденствия, заканчивающие трагически.

Петербург

Город замер, погрузившись

в тяжкий сон Аменхотепа.

В белом сумраке укрывшись

от кровавого Совдепа.

И гранитным оком сфинксов,

зацелованных Невою,

прозревает в мутном небе

встречу с будущей бедою.

Вся империя иллюзий

навалилась серым хламом.

И узор оград чугунных

покорежен гордым хамом.

И Нева как черной лентой

обвивает старый город,

заслоняясь от укоров

умирающего дома.

Город странный, одинокий

словно вывеска в пустыне.

Он каприз окаменелый

императора России.

Он смешавший, будто гений,

скуку, роскошь миража…

Русская гримаса рая –

город с именем Петра

(стихи автора)

А. И. Селезнев (Санкт-Петербург)

Город в миросозерцании Ф. И. Тютчева

Урбанистом Тютчева не назовешь, хотя вся его жизнь, за исключением детства, прошла в городах. В деревне, без свежих газет и других источников политических новостей, за одну неделю ему становилось невмоготу. Интересны в этом отношении его письма к матери и жене от 31 августа 1846 года из родового имения, которое он посетил после двадцатипятилетней разлуки с ним. Зная о многообразии интересов поэта, о его наблюдательности и умении выразить подмеченное острым и точным словом, можно только удивляться, насколько слабо привлекали к себе его внимание города, в которых он бывал и подолгу жил. И, тем не менее характернейшей чертой не только лирики, но и в целом миросозерцания Тютчева является его весьма своеобразная поэтика города.

Прежде всего, самое сильное и, как случалось нередко, единственное впечатление, послужившее стимулом к созданию стихотворения или удостоенное хотя бы упоминания в письме, поэт получал от созерцания ландшафта, на котором разместился город. Тютчев осознавал эту особенность своей эстетики и объяснял ее тем, что, по существу, только «в самые первые минуты ощущается поэтическая сторона всякой местности». И шутливо уточнил: «То, что древние именовали гением места, показывается вам лишь при вашем прибытии, чтобы приветствовать вас и тотчас же исчезнуть…»1. Так, например, Курск произвел на него «самое благоприятное впечатление» своим великолепным расположением, напомнив ему окрестности Флоренции 2.

О каких-либо других особенностях обоих городов, итальянского и русского, Тютчев не высказывался ни до, ни после процитированного письма. Еще один пример, не менее примечательный: стихотворение, навеянное «скукой в Ковно», посвящено «величавому Неману», верному часовому России 3. Глядя на струящуюся реку, поэт задумался о предстоящем столкновении с Западом и об Отечественной войне 1812 года. И ни единого слова о городе! Дело не в его заштатности: знаменитые города Европы, столичные и курортные, — Мюнхен, Париж, Берлин, Дрезден, Вена, Стокгольм, Женева, Баден-Баден и т. д. — сами по себе были для Тютчева не менее «скучны». Им он не уделил ни единой поэтической строки.

В его лирике нет не только «картин» города, но и самых беглых эскизов. Поэт видел города с высоты птичьего полета, выхватывая из городской пестроты купола соборов, золоченые главы и кресты церквей, улицы, кровли зданий:

Еще шумел веселый день,

Толпами улица блистала,

И облаков вечерних тень

По светлым кровлям пролетала4

Лишь некоторые из хорошо известных ему городов вошли в его лирику и представлены в ней одним-двумя символическими признаками: Рим — Капитолийским холмом («Цицерон»), Венеция — Адриатикой и «тенью от Львиного Крыла» («Венеция»), Генуя — ее роскошным заливом, пламенеющим на солнце («Глядел я, стоя над Невой…»).

Продолжительнее, чем в каком-либо другом городе, поэт прожил в Петербурге. Невольно напрашивается вопрос: каким предстает город на Неве в лирике Тютчева, какое место в ней он занимает? Гораздо менее значительное, менее заметное, чем в творчестве Пушкина, Некрасова, Блока и многих других русских поэтов. В полном смысле петербургским может быть названо лишь стихотворение «Глядел я, стоя над Невой…» 1844 года, когда Тютчев возвратился на родину после двадцатидвухлетнего пребывания за границей. Прошло уже более трех лет, как он уволен из министерства иностранных дел и лишен звания камергера. Что его ждет? Будущее не могло не тревожить его: так много неопределенностей и каждая из них готова сыграть свою роковую роль. Только единожды, на этом изломе жизненного пути, Тютчев пристально всмотрелся в Петербург:

Глядел я, стоя над Невой,

Как Исаака-великана

Во мгле морозного тумана

Светился купол золотой5

Нева, купол Исаакиевского собора и гранитные набережные — вот символика города, в котором ему предстоит прожить три своих последних десятилетия. На все это время приходится не более четырех стихотворений, да и в тех лишь намек на Петербург. Нева перестает быть его символом, приобретая самостоятельное значение: либо город оставлен где-то за спиной («за кадром») — «На Неве» (1850 г.), «Небо бледно-голубое…» (1866 г.), — либо, сосредоточенный на иных проблемах, как это происходит в стихотворении «Опять стою я над Невой…» (1868 г.), поэт смотрит сквозь город, не видя его.

Наиболее «живописны» у него два стихотворения (и соответствующие им фрагменты синхронных писем), вдохновленные Царским Селом, этим урбанистическим идеалом поэта, органическим единством села и города, природы и цивилизации, прошлого и настоящего. Творения человеческих рук гармонично сливаются с природой: «Несколько дней стоит довольно хорошая погода, и под ласковым солнцем и ясным небом сады Царского, приветливые и величественные, действительно прекрасны. Чувствуешь себя в каком-то особом мире…»6.

В стихотворении «Осенней позднею порою…», благодаря точному образу-символу — порфирным ступеням дворцов (освещенных закатом) — торжественная царственность Села воспринимается рельефнее, масштабнее, колоритнее. Этому способствует и размеренная медлительность ритма. Впечатление усиливается еще и тем, что уже знакомый образ — золотой купол – перестал быть статичным. Подобно ночному светилу, купол собора восходит, соединяя, как и царская власть, земное и небесное, человеческое и божественное:

На порфирные ступени

Екатерининских дворцов

Ложатся сумрачные тени

Октябрьских ранних вечеров –

И сад темнеет, как дуброва,

И при звездах из тьмы ночной,

Как отблеск славного былого,

Восходит купол золотой…7

Кажется, что поэт целиком поглощен царскосельскими красотами: садом, озером, отблеском в нем золотых кровель… Но все это — лишь атрибуты того, что является главным предметом его размышлений-переживаний: здесь дремлет «великое былое», оно «чудно веет обаянием своим» («Тихо в озере струится…»). Таким образом, «картины» Царского Села не самоцельны. Они служат средством выражения историософских идей поэта-мыслителя.

Чтобы понять, почему на протяжении всей творческой деятельности Тютчева город неизменно находился на отделенной периферии его внимания, необходимо иметь в виду следующие особенности его эстетики. Для него одним из важнейших признаков прекрасного была многолюдность. Об этом он рассуждал неоднократно в письмах, то, вспоминая «прекрасный мир» своего детства в Овстуге, «столь населенный и столь многообразный»8; то, рассказывая об оживленном движении на петербургских островах или об обитаемом Московском Кремле и его дворцовой площади, запруженной экипажами и толпой; то, восторгаясь почти мифологической картиной: искрящаяся на солнце река усеяна сотнями купающихся 9. И напротив лицезреть «вымерший» курортный город было для него «вовсе не поэтично». Опустевшая Москва представлялась ему «волшебным фонарем, в котором погашен свет», «город стал пустыней, лишенной всякой поэзии»10. «Безлюдно-величавый» Рим ночью — образ, в котором возвышенное преобладает над прекрасным. Поэт не столько любуется «почившим градом», сколько размышляет о величии «вечного праха»11. Когда Тютчев отстраненно созерцал «шумное уличное движенье», «толчею суетливой жизни», они воспринимались им как игра звуков и красок: «Толпами улица блистала…». Но стоило ему войти в толпу, услышать ее шум и крики, вдуматься в их смысл, как эстетическая доминанта восприятия сменялась этической:

О, как пронзительны и дики,

Как ненавистны для меня

Сей шум, движенье, говор, крики12

Теперь толпа — главный персонаж праздной суеты — уже не блистающая, а безликая и бесчувственная, несмысленная и докучная, бездушная и жестокая, одним словом – пошлая. И город — ее обиталище —нагромождение пошлостей бытия. Поэтому-то aeterna urbs Тибула для Тютчева — не более, чем «Рима вечный прах!..», а Царское Село «благодаря отсутствию хозяев» (!) «выглядело как-то более задумчиво и… менее банально»13. И все-таки в этом низменном слое человеческого бытия, среди городского шума и суеты, чада и праха для Тютчева была одна святыня — Московский Кремль.

И. В. Анисимова (Саратов)

  1. Парадигма (1)

    Документ
    Редакционный совет: докт. филос. наук, проф. М. С. Уваров; докт. филос. наук, проф. В. Н. Сагатовский; докт. филос. наук, проф. И. И. Евлампиев, канд.
  2. Учебно-методическое пособие казань кгту 2007 удк 364 ббк 65. 272

    Учебно-методическое пособие
    Социальная работа : курсовое и дипломное проектирование : учебно-методическое пособие / А. В. Морозов. – Казань : Изд-во Казан. гос. технолог. ун-та; 2007.
  3. И. Г. Вепрева, д-р филол наук

    Документ
    О–26 Обыденное метаязыковое сознание и наивная лингвистика: Межвузовский сборник научных статей / Отв. ред. А.Н. Голев. – Кемерово, Барнаул, 2008. – 480с.
  4. Удк 81'1=81'366. 56+81'367. 625 Лаврентьев В. А. Взаимодействие категорий лица и залога

    Документ
    Глагол выражает значение процессуальности в категориях вида, залога, лица, наклонения, времени, числа, при этом все названные категории находятся в многосторонних и многообразных связях между собой, однако далеко не все эти связи детально
  5. С. А. Авакьян Библиография по конституционному и муниципальному праву России

    Документ
    Библиография содержит сведения об изданиях по конституционному и муниципальному праву России, появившихся за период более 100 лет. В библиографическом справочнике учтена литература по состоянию на 1 января 2002 г.
  6. А. З. Одомашнем суде между государственными крестьянами // жмги. 1846. Ч. 18. №1/3

    Документ
    200 лет Тамбовской губернии и 60 лет Тамбовской области: Историко-статистический обзор. / Администрация Тамбовской обл.; Тамбовский обл. ком. гос. статистики; Тамбовский гос.
  7. З м І с т (13)

    Документ
    Актуальність теми дослідження. Юридична концепція людини як суб’єкта права, відповідні філософсько-правові уявлення про її природні права і свободи обумовили характер змін у суспільстві, стали основними орієнтирами реформування та

Другие похожие документы..